Сегодня ты моя

Глава 38

Ольга почувствовала, как глаза начинают застилать слёзы, горячие, предательские. Она резко выдохнула, будто хотела вытолкнуть их силой, но грудь сдавило так, что стало трудно дышать. Не выдержав, она вскочила и почти побежала — прочь от людей, от музыки, от света. Туда, где кончались палубы, где уже не было ни смеха, ни разговоров, только ветер и глухой шум волн.

Лёгкие горели, горло сдавливало от рыданий, которые никак не хотели вырваться. Но и заплакать по-настоящему она не могла — из горла вырывался только хрип, судорожный, неровный.

Нервно опустившись на скамейку, Ольга спрятала лицо в ладонях, запустила пальцы в волосы, будто пыталась вытащить из головы саму боль. Но эмоции вырывались изнутри — бурей, захватывали, тянули вниз, на дно, туда, где давно копилась усталость и отчаяние.

Она качнулась, будто под порывом ветра, но нет — это сломался тот хрупкий стержень, что столько лет держал её. Сколько это длилось? Сколько лет она не позволяла себе расплакаться, не доверяла, не открывалась, боялась показать слабость? Долго. Слишком долго, чтобы теперь можно было сдержать.

Ольга резко поднялась, подошла к перилам. Ветер бил в лицо, холодил кожу, но она не чувствовала холода. И вдруг закричала — громко, хрипло, отчаянно, будто выплёскивая из себя всю боль, что жгла изнутри. Крик растворился в шуме моря, но ей стало легче.

Она опустилась на колени, обхватила себя руками, и слёзы наконец прорвались — горячие, бесконтрольные, долгожданные. Сквозь них она видела только темноту и огни далёкого берега, где, казалось, кто-то другой, другая она — жила без боли.

Сильные, горячие руки вдруг сомкнулись на её плечах — крепко, но осторожно, и в следующее мгновение Ольга уже рыдала, прижавшись к широкой груди Тимура. Он стоял перед ней на одном колене, не говоря ни слова, просто обнимая, позволяя ей вылить всё, что годами сдерживала. Она плакала громко, судорожно, до боли в горле, и слёзы текли, словно прорвало плотину. Тимур не пытался утешать — просто был рядом, молчаливо принимая её боль, как свою собственную.

Но вдруг Ольга резко отстранилась, вскинула голову, глаза блестели злостью и отчаянием.

— Не трогай меня! — выпалила она, почти выкрикнула, словно обжёгшись.

Она вскочила на ноги, хотела уйти, сбежать от всего — от себя, от него, от этого мучительного ощущения, что кто-то видит её насквозь. Но Тимур перехватил её за запястье, не больно, но так, что сопротивляться было бесполезно, и снова притянул к себе. Ольга била его по плечам, по груди — слабо, обессиленно, как птица, бьющаяся в клетке. Каждое движение — попытка вырваться не из его рук, а из собственного плена. Тимур не отпустил. Его рука легла ей на затылок, пальцы медленно провели по влажным волосам. Он не говорил ни слова, просто гладил — успокаивающе, терпеливо, позволяя ей прожить эту бурю до конца.

Постепенно её дыхание стало тише. Руки бессильно упали, она только стояла, прижимаясь лбом к его груди, пока хрупкое равновесие вновь не вернулось.

— Может быть, ты поговоришь со специалистом? — тихо спросил Тимур, голосом почти не выше шёпота.

Ольга подняла голову. В её взгляде вспыхнула новая волна — ярость, обида, боль. Она вырвала руку, шагнула назад, и, глядя прямо в него, зло и устало произнесла:

— Не смей. Не нужно жалеть меня. Никогда.

— Тебе нужно это пережить, — спокойно сказал Тимур, не повышая голоса. — Всё, что происходит, оставляет след. И специалист может помочь. Сегодня тебя едва не убили, Ольга. Конечно, это не могло пройти бесследно.

Она замерла, потом вдруг коротко, почти с истеричной ноткой рассмеялась. Смех был сухим, хриплым, безрадостным.

— Ты думаешь, это на мне сказалось? — произнесла она, запрокинув голову и глядя куда-то в небо. — Нет, Тимур, ты ошибаешься.

— Тогда что? — спокойно спросил он, чуть склонив голову.

Она отвела взгляд, губы дрогнули, будто она ещё пыталась удержаться, но рухнувший самоконтроль не дал этой возможности. Слова вырвались быстро, горячо, ядовито — словно рвались наружу, прожигая всё на своём пути.

— Я потеряла мать, когда мне было семь. Осталась с отцом. Он говорил, что любит меня, что я — его смысл, его всё… — голос дрогнул, но она не остановилась. — А потом через полгода ушёл. В другую семью. К женщине с ребёнком. И этого мальчишку он называл сыном, а меня… сбагрил. Сказал, что так будет лучше. Приемная семья. Они тоже говорили, что любят, что я теперь — часть их жизни. А потом оказалось, что им просто нужна девочка для галочки, для отчётов. Им было всё равно, где я, что я, жива ли вообще.

Она усмехнулась, но в этом звуке не было ничего весёлого.

— А потом, когда я решила, что всё же попробую, что вытащу себя из этого дерьма, что стану певицей… — её плечи дрогнули. — Он снова появился. На конкурсе. В жюри. Мой отец. Родной. Сказал, что гордится мной, а потом засудил. Разослал письма по агентствам, продюсерам, чтобы меня никуда не брали.

Ольга подняла глаза на Тимура. Они горели.

— Вот так, — горько выдохнула она. — Вот что значит «люблю».

Ольга шумно выдохнула, будто выплеснула из себя остатки воздуха вместе с тем, что держала годами.

— А потом, — почти зло произнесла она, глядя прямо ему в глаза, — такие, как ты, приходят со своим «люблю». Думают, что могут залезть в душу, вытащить всё наружу, спасти. А потом уходят. А мне потом себя по кускам собирать, понимаешь? — Голос дрожал, но уже не от слабости — от ярости, боли и какого-то упрямого отчаяния.

Она шагнула к нему, толкнула в грудь ладонями.

— Я не игрушка, Тимур! Не та, кого можно чинить по настроению! Я вытерплю твои манипуляции, выживу, соберу себя заново, как всегда! Я справлюсь и…

Договорить она не успела. Тимур перехватил её запястья, резко притянул к себе, властно, без колебаний. Его ладонь легла ей на подбородок, заставив поднять взгляд. В следующее мгновение он поцеловал её — жестко, требовательно, так, будто хотел вырвать из неё всю боль, злость, обиду, превратить всё это в дыхание, в жар.

Ольга попыталась оттолкнуть его — на мгновение, из остатка сопротивления. Но внутри всё оборвалось. Сопротивление таяло, плавилось, исчезало, уступая чему-то, что давно копилось, не находя выхода. И вдруг она подчинилась — не потому что хотела, а потому что больше не могла держать стену.