Сегодня ты моя

Глава 40

Утро пришло не сразу — сначала был только теплый полумрак, глухое дыхание корабля и тихое шуршание волн за окном. Тимур проснулся от ощущения тепла — живого, настоящего, такого, что пронизывало кожу, цеплялось за нервы. Ольга лежала рядом, прижимаясь к нему всем телом, будто искала защиты даже во сне. Её дыхание было тихим и ровным, а пальцы, едва касаясь его груди, словно всё ещё проверяли — здесь ли он, не исчез ли.

Он не сразу позволил себе пошевелиться. Хотел просто запомнить — как она выглядит, когда спит. В этом лице не было и следа той холодной отстранённости, к которой он привык. Губы чуть приоткрыты, дыхание лёгкое, почти детское. На подушке — тёмный шелк её волос, переходящий на его плечо.

Первым пришло не ощущение, а его эхо — жгучий, назойливый гул под кожей, будто каждая клетка тела была заряжена невыпущенным электричеством. Неудовлетворенность, тяжелая и сладкая, пылала в нем тлеющим углем.

И тогда, как вспышка, память вернула ему стоны Ольги. Не грубые, не громкие, а сдавленные, украденные у самого «дна» горла, когда уже не хватает сил сдерживаться. Он с закрытыми глазами пропустил сквозь себя кадр за кадром: как его пальцы, терпеливые и упорные, разглаживали каждый напряженный мускул на ее спине; как губы искали трепетную впадину у ключицы; как язык вкушал солоноватую кожу на изгибе шеи. Он позволил ей утонуть, погрузиться в пучину новых ощущений, сам оставаясь на краю, единственным якорем в ее шторме страсти.

В ответ ее ногти впивались в его плечи, царапали спину. Сейчас, под одеялом, он нащупал пальцами припухшие полосы. В полумраке они казались шрамами, и он был готов носить их как трофеи, знаки ее потери контроля, дарованные ему.

И самое главное — она была здесь. Ее голова по-прежнему лежала на его плече, дыхание ровное и глубокое. Все ее тело, расслабленное и беззащитное, прижималось к нему, доверчиво ища тепла. Та граница, что всегда стояла между ними — невидимая, но прочнее стали, — сейчас будто размылась, растаяла в ночи.

Но именно от этой хрупкой идиллии сжималось сердце. Он боялся пошевелиться, боялся спугнуть этот миг. Боялся, что когда она откроет глаза, в них снова появится та стальная броня контроля, что она снова натянет на себя маску собранности и отстраненности. Она снова спрячется.

И потому Тимур лежал неподвижно, впитывая каждую секунду. Он слушал ее дыхание, чувствовал вес ее головы на своем плече, тепло ее ног, сплетенных с его ногами. Эти минуты были украдены у самой судьбы, и оттого они были дороже любого трофея. Он горел, но был готов сгореть дотла, лишь бы продлить эту тишину, эту хрупкую иллюзию принадлежности друг другу.

Он помнил, как она вцеплялась в него, будто боялась исчезнуть, и как его собственные руки успокаивали её, не требуя ничего взамен. Он не воспользовался этой хрупкостью, хотя мог. Просто был рядом — позволил ей ощутить, что близость может быть другой: не разрушительной, не унизительной, а исцеляющей.

Он вспоминал — в этих хрупких минутах, когда между ними не было ни слов, ни обещаний, только дыхание, касания, доверие. Он не взял от неё больше, чем она могла отдать. Просто позволил ей быть — чувствовать, дышать, жить. И сейчас, глядя, как она спит, он понимал, что именно это — самая большая близость из всех возможных.

Тимур осторожно провёл ладонью по её волосам, чувствуя мягкость каждой пряди, тепло её кожи. Она чуть шевельнулась, что-то невнятно прошептала, прижалась сильнее. Его тело отзывалось на каждый её вздох, кровь билась быстрее, но он не позволил себе ни малейшего движения — не хотел разрушить эту хрупкую тишину, где всё было слишком настоящим.

Он прикрыл глаза и глубоко вдохнул — в воздухе смешались запах соли, женского тепла и чего-то неуловимо домашнего. Это был редкий момент, когда не нужно было слов, и даже мысли казались лишними. Всё, что имело значение, — то, что она рядом.

Тимур едва заметно улыбнулся, глядя на то, как утренний свет скользит по её лицу, зажигая золотом пряди волос. Он хотел бы сказать ей, что она красива. Что это чувство — не игра. Но боялся, что стоит ей открыть глаза — и всё исчезнет. Что снова поднимется стена, хрупкое доверие уйдёт, и останется только холодный взгляд, за которым она привыкла прятаться.

Он осторожно прижал её ближе, позволив себе короткое, почти невесомое касание губами её виска.

— Спи, — шепнул он, не ожидая ответа. — Пока можешь.

Он смотрел в окно, где горизонт начинал наливаться светом, и впервые за долгое время чувствовал, что жив. Не потому что победил, не потому что контролирует ситуацию, а потому что рядом — она. И пусть это утро никогда не повторится, но оно уже стало его самым настоящим.

Ольга пошевелилась, едва заметно, будто возвращаясь издалека. Сначала просто дыхание — чуть сбивчивое, неровное, потом движение плеча, ладони, зацепившейся за простыню. Тимур затаил дыхание. Он почувствовал, как она осторожно, почти несмело, сжала пальцы на его груди.

Она приоткрыла глаза — янтарные, чуть затуманенные, как у человека, который ещё не до конца проснулся, но уже помнит всё. Несколько долгих секунд они просто смотрели друг на друга. Воздух между ними словно стал плотнее. Слова здесь были бы неуместны — они всё уже сказали ночью, в дыхании, в тишине, в том, как держались друг за друга, будто боялись отпустить.

Тимур не двинулся. Впервые он боялся спугнуть. В каждом её взгляде было что-то новое — осознание, мягкость, решение. И в то же время хрупкость, как будто она сама не до конца понимала, что делает.

Ольга чуть приподнялась, её волосы скользнули по его коже, щекоча, оставляя за собой лёгкое, почти электрическое ощущение. В этом движении не было спешки — только тихое, упрямое желание быть ближе. Она приблизилась, едва касаясь его губ дыханием.

Тимур не сделал ни шага навстречу, просто смотрел, чувствуя, как его сердце отзывается на каждый её вдох. В ней не было игры, не было вызова — только осознанный выбор.

И когда она приблизилась настолько, что между ними не осталось воздуха, он понял: всё, что было прежде — страх, сдержанность, обида — растворилось. Осталась только она. Живая. Настоящая. Та, что впервые за долгое время позволила себе чувствовать.

Он тихо выдохнул, провёл ладонью по её спине, будто запоминая каждое движение, каждое дыхание. В этом не было ни поспешности, ни притяжения тела — только понимание, что между ними наконец исчезла стена.

Она прижалась к нему крепче, уткнулась лбом в его шею, а он обнял её, чувствуя, как с каждым ударом её сердца уходит напряжение.

Мир за окном постепенно просыпался, но для них время будто остановилось. Всё, что имело значение, — это утро. И то, что впервые за долгое время они встретили его вместе.