Маркатис 3. Курс 1. Ноябрь

8 ноября. Вечер

Карета миновала последние городские постройки, и мы въехали в земли, безраздельно принадлежавшие дому Бладов. Это был уже не ландшафт, а демонстрация силы. Пространство было подчинено идеальному порядку: ровные, как по линейке, аллеи обглоданных морозом лип, бесконечные виноградники, уложенные на зиму аккуратными рядами, поля, подстриженные так, что ни один стебель не смел выбиться. Всё говорило о контроле. Абсолютном, железном, лишённом всякой природной случайности.

И в центре этого идеально вымеренного царства, на вершине пологого холма, стояло поместье. Оно не стремилось быть красивым или уютным. Оно было грозным. Мрачный, почти чёрный камень, башни с узкими, как бойницы, окнами, высокие стены, лишённые каких-либо украшений, кроме брутальных, кованных из того же чёрного металла гербов. Это была не усадьба, а цитадель.

Ворота открылись беззвучно, пропустив нас во внутренний двор, вымощенный тем же угрюмым камнем. Карета остановилась. И тут же, словно из тени самих стен, материализовались они.

Слуги в чёрных с алым подбоем ливреях замерли по стойке «смирно» вдоль пути к тяжелым дубовым дверям. Рядом с дверьми, неподвижный как изваяние, стоял дворецкий. А перед ними, на самой верхней ступеньке, стоял он.

Каин Блад.

Он был без плаща, в тёмном, строгом камзоле, облегающем его всё ещё мощную, подтянутую фигуру. Алые глаза, те же, что и у Ланы, но лишённые её огня, а наполненные холодной, оценивающей мудростью, медленно скользнули по карете, по выходящей Лане, по зевающей Малине… и остановились на мне.

Я вышел последним. Встречающий взгляд не был открыто враждебным. Это было хуже. Это была полная, тотальная неудовлетворённость. Как если бы на званый ужин вместо ожидаемого редкого вина принесли дешёвый, сомнительный сидр. В его глазах не было ненависти, было разочарование. И презрение.

Он не сказал ни слова приветствия. Лишь слегка кивнул в ответ на быстрый, взволнованный поцелуй Ланы в щеку. Малина прошла мимо него, как мимо ещё одной колонны. А когда я поднялся по ступеням, Каин просто развернулся и, не удостоив меня ни взгляда, ни жеста, пошёл внутрь. Дворецкий открыл дверь. Мы вошли.

Нас не повели в гостевые покои. Не предложили отдохнуть. Нас сразу, церемонной молчаливой процессией, провели в обеденный зал.

Это был зал для устрашения. Длинный, как туннель, дубовый стол, способный усадить полсотни человек, сейчас был накрыт лишь на четверых. Высокие сводчатые потолки терялись в полумраке, откуда смотрели мрачные фрески с батальными сценами. Горели массивные серебряные канделябры, но их свет не рассеивал мрак, а лишь подчёркивал его, отбрасывая длинные, пляшущие тени. Пахло воском, старым деревом и влажным камнем.

Меня без слов посадили рядом с Ланой. Напротив устроилась Малина. Во главе стола, в массивном кресле, похожем на трон, восседал Каин.

Еду начали подавать немедленно. Блюда были роскошными, сложными, но на вкус — словно пеплом. Суп-пюре из чего-то диковинного, паштеты, запеченная дичь в соусе из трюфелей. Идиллия благородного семейного ужина, если бы не ледяная тишина, нарушаемая лишь звоном серебряных приборов.

И тогда Каин отложил нож и вилку. Звук был негромким, но в тишине зала он прозвучал как удар гонга.

Он не смотрел на еду. Его алые глаза, холодные и неумолимые, уставились на меня.

— Так значит, — его голос был низким, размеренным, без единой эмоциональной ноты, — ты всё же решил бросить мою драгоценную дочь. Перед всеми… открывшиеся перспективы.

— Па-а-па! — грозно, протяжно предупредила его Лана, но в её голосе слышались скорее нотки паники, чем истинной власти.

Каин проигнорировал её, как проигнорировал бы чириканье воробья за окном.

— Газеты, — продолжил он, — все до одной, пестрят, что наш… скромный гость отныне — наследный принц Империи. Неожиданный взлёт для юноши из дома, чьё влияние последние десятилетия стремилось к нулю.

— Я тут вообще-то… — пробубнил я себе под тарелку, но голос потерялся в гулкой тишине зала.

— Это всё её саботаж! — зашипела Лана, её пальцы вцепились в край стола. — Эта стерва Мария! Она всё подстроила, чтобы опозорить нас и привязать к себе!

— Мы за столом, мышонок, — сказал Каин, и в его обращении к дочери вдруг промелькнула странная, почти пугающая ласковость. Но тут же его взгляд, как копьё, вернулся ко мне, и ласковость испарилась без следа. — В твоём последнем… послании, — он сказал это слово с лёгким оттенком брезгливости, будто прикасаясь к чему-то неприятному, — было указано подготовить тысячу тяжёлых рыцарей к бою. Я это сделал.

Он сделал паузу, давя на меня тяжестью своего взгляда.

— Конечно, лично я не одобряю ни твой выбор, ни твои методы. Но, как ни странно… госпожа Евлена, похоже, прониклась к нему симпатией. Или, по крайней мере, сочла полезным. Это единственная причина, по которой он сейчас сидит за этим столом, а не кормит ворон где-нибудь в придорожной канаве.

— Я не принц, — попытался я вставить яснее, но Каин уже отвёл взгляд, как будто мои слова были пустым местом, а Лана целиком погрузилась в яростное ковыряние вилкой в мясе.

И тут я заметил Малину. Пока мы говорили, она не притронулась ни к одному блюду. Её тарелка была безупречно чиста. Она сидела, откинувшись на спинку стула, её бледные пальцы были сложены перед собой. Но её взгляд… её алые глаза были прикованы ко мне. Не к отцу, не к сестре, а ко мне. Она изучала моё лицо, мою реакцию на слова Каина, с холодным, безразличным любопытством энтомолога, наблюдающего за букашкой в банке. В её взгляде не было ни поддержки, ни осуждения. Только это странное, всепоглощающее внимание, от которого по спине пробежал ещё один, отдельный холодок — куда более неприятный, чем ледяная вежливость хозяина дома.

Остаток ужина прошёл в гробовом, звонком молчании, нарушаемом лишь стуком приборов. Лана сидела, напряжённая как струна, Каин — невозмутимый и холодный, как ледник. Я ковырялся в еде, чувствуя себя непрошеным призраком за столом живых. Малина не ела и не пила, её пристальный взгляд время от времени возвращался ко мне, будто она пыталась разгадать сложную головоломку.

Наконец, Каин отодвинул стул. Его движение было тихим.

— Лана. Мой кабинет. Сейчас.

Он не взглянул ни на меня, ни на Малину. Лана, бросив на меня быстрый, тревожный взгляд, послушно встала и последовала за отцом, оставив нас двоих в огромной, пугающей столовой.

Тишина после их ухода стала ещё гуще, плотнее. Малина поднялась со своего места беззвучно, как тень.

— Пойдём, — сказала она плоским голосом и вышла, не оборачиваясь.

Я поплёлся за ней по бесконечным, слабо освещённым коридорам, пока она не распахнула дверь в небольшую гостевую комнату. Не будуар, не библиотеку, а именно что комнату для ожидания — с парой кресел, камином, в котором тлели угли, и маленьким столиком с единственной книгой в кожаном переплёте. Всё здесь было функционально, лишено украшений и дышало временным пристанищем.

Малина устроилась в кресло напротив, уставившись на меня тем же неотрывным, аналитическим взглядом. Минуту, другую. Становилось не по себе.

— Что такое? — не выдержал я наконец.

— Ничего, — ответила она, даже не моргнув.

Чтобы разрядить атмосферу или просто отвести глаза, я потянулся к книге на столике. Старинный фолиант, потрёпанный, с пожелтевшими страницами. Я открыл его наугад, чтобы сделать вид, что читаю.

— Ты знаешь язык эндэров? — её голос прозвучал тихо, но в нём впервые за вечер пробилась живая нота — чистое изумление.

— Чего? — я оторвался от страницы и посмотрел на текст внимательнее. Да, буквы были странными, угловатыми, ничего общего с обычным языком Империи. Но… я понимал их. Слова сами складывались в смыслы в голове, будто я всегда знал этот язык. Лёгкое головокружение охватило меня. Очередной сюрприз моей «одарённости»?

— Видимо, коли читаю, — пожал я плечами, стараясь говорить небрежно.

Малина медленно поднялась с кресла. Её лицо стало серьёзным, почти суровым.

— Языком эндэров владеют только старейшие члены дома Бладов. Даже Лана его не знает. Отец учил только меня. Так что не неси чепухи.

Этот вызов нельзя было оставить без ответа. Я прокашлялся, чтобы выиграть секунду, и начал читать вслух, переводя на лету, стараясь, чтобы голос звучал ровно:

— «Вопреки всем заветам предков, дабы смирить гневом своим жалких, маловерных людей, мы возглавили двенадцать Чёрных Взводов архетипической ярости…»

— Закрой! — её шёпот был резким, как удар бича. Она стремительно подскочила ко мне и вырвала книгу у меня из рук, прижав её к своей плоской груди. Её глаза, обычно такие равнодушные, горели. — Тебе нельзя этого читать! Откуда ты знаешь этот язык⁈ Говори!

Я откинулся в кресле, глядя на неё сверху вниз. Она стояла так близко, что чувствовалось лёгкое тепло от её тела. Меня вдруг посетила абсурдная мысль: если бы так же близко стояла Лана, её грудь, полная и упругая, наверняка касалась бы моего подбородка. А вот у Малины… ну, чтобы коснуться, пришлось бы сильно постараться.

— Ты смотришь на мою грудь⁈ — её возмущение было мгновенным и искренним. Щёки покрыл нездоровый, гневный румянец.

Я не смог удержаться. Ухмылка сама поползла на лицо.

— Что? Грудь? Ты её, видимо, обронила где-то по дороге.

Она замерла. Покраснела ещё больше, до самых мочек ушей. Рука её дёрнулась, будто для пощёчины, но опустилась, сжавшись в кулак.

— Как такого… полюбила моя сестра… — прошипела она, и в её голосе прозвучала настоящая, горькая боль.

Мне тут же стало стыдно. Глупо, жестоко и не к месту.

— Извини, — сказал я мягко и, прежде чем она успела уйти, схватил её за руку. — Это была глупая, тупая шутка. Прости.

— Я обычно за такие слова кожу с живого снимаю, — пробормотала она, но не вырвала руку.

Вместо ответа я, действуя на каком-то дурацком импульсе, потянул её за собой и усадил к себе на колени, как маленького ребёнка. Она была удивительно лёгкой.

— А почему нельзя было читать? — спросил я, глядя поверх её головы, стараясь, чтобы вопрос прозвучал нейтрально.

Она не сопротивлялась, застыв в неловкой позе.

— Ты что творишь? — её голос дрогнул.

— Ты мне как сестра, — сказал я, пытаясь оправдать этот странный, интимный жест. — Так что нет в этом ничего…

— Как сестра? — она повторила тихо, и в её голосе прозвучала такая внезапная, глубокая грусть, что у меня ёкнуло сердце. Она резко отвернулась.

Положение стало невыносимо неловким. Я отпустил её.

— Не нравится, «братик»? — пытаясь сгладить, спросил я уже её отступающую спину.

Она обернулась у самого выхода. Её лицо было каменным, алые глаза метали молнии.

— Ты мне не брат, — отрезала она грубо, почти зло. Затем она вернулась, швырнула книгу мне на колени, ударив довольно чувствительно, и молча, не оглядываясь, вышла из гостиной, хлопнув дверью.

— Ну… ладно, — вздохнул я, оставшись в полной тишине, нарушаемой лишь потрескиванием углей.

Любопытство пересилило. Я открыл книгу на случайной странице. Глаза сами находили знакомые, чёрные, угловатые строки. И я начал читать, сначала про себя, а потом и шепотом, потому что слова требовали выхода:

«…Евлена и Амика — две сестры дома Бладов, наши цветы на чёрных лозах, что понесут души неверных в мрачное царство Эрика. Ибо эго его ведёт их под светом розовых лучей. Матроны дома нашего не страшатся войти в объятия Хаоса. Ибо Блады, Дарквуды и Гинейлы — три столпа, что сплетают Треугольник Ужаса. Да наступит Ночь. А рыцари наши поднимут штандарты и направятся в лоно Эклипсов, дабы вырвать сердце тьмы и взрастить его в садах из костей…»

Я захлопнул книгу так, что эхо разнеслось по комнате. Сидел, не двигаясь, чувствуя, как холодный пот выступил у меня на спине, а пальцы похолодели.

«Что я, мать твою, только что прочитал?» — пронеслось в голове, заглушая всё остальное. Это было историческим описанием событий, о которых в академии явно не рассказывали. И моя фамилия была вписана в него кровью и тьмой.

Евлена… она… Не просто сумасшедшая старшая бабка Ланы, запертая в подвале. Не просто «госпожа». Она часть чего-то большего. Часть этого… Треугольника Ужаса. И моя фамилия, Дарквуд, вписана туда же. Кем? Когда? Зачем? Это не совпадение. Ничего в этой чёртовой жизни не бывает совпадением. Надо поговорить. Сейчас. Пока это не проглотило меня с потрохами.

Я резко встал, сжимая книгу в руках так, что корешок затрещал. Беззвучно выскользнул из гостиной. Коридоры поместья были пустынны и темны, лишь редкие факелы бросали пляшущие тени на каменные стены. Я не думал о том, куда иду. Ноги сами понесли меня туда, где в прошлый раз был тот склеп, та комната, где она обитала. Вниз, в подземелье.

Сердце колотилось где-то в горле, но уже не от страха, а от лихорадочного, яростного любопытства. Я спустился по узкой винтовой лестнице, прошёл по сырому, холодному коридору и упёрся в знакомую массивную дверь.

Инстинкт велел ворваться, взломать этот последний рубеж. Но я заставил себя остановиться. С ней нельзя как со всеми. С ней — только на равных, или не стоит вообще. Я поднял кулак, секунду колебался, а затем постучал. Раз. Два. Не дожидаясь ответа, нажал на тяжёлую железную скобу и вошёл.

Комната была такой же, как в памяти: полумрак, тяжёлый воздух с запахом ладана, старой крови и сухих трав. Та же широкая кровать с балдахином. Я бросил взгляд в угол, где в прошлый раз стояло её кресло-трон.

Оно было пусто.

Комната была пуста. Тишина стояла абсолютная, давящая. Разочарование, злое и острое, кольнуло под рёбра. Я тяжело опустился на край её кровати, чувствуя, как адреналин уходит, оставляя пустоту. Книга всё ещё была в моих руках. Я открыл её наугад, уже не глядя на буквы, и начал читать вслух, просто чтобы нарушить гнетущую тишину, чтобы словами подтвердить реальность того, что я видел:

— «…Амика возглавила Клинок Скорби, когда звёзды…»

Книга с силой захлопнулась у меня в руках. Не я её закрыл. Она сама, будто живая, сложила страницы, едва не прищемив мне пальцы.

— Что это ты делаешь? — голос прозвучал прямо у меня за спиной. Низкий, угрожающе-мелодичный, полный холодной ярости.

Я медленно повернул голову.

В кресле, в том самом углу, сидела она. Как будто всегда там была, просто мои глаза отказывались её видеть. Евлена. Практически копия Ланы — те же черты, тот же разрез глаз. Но волосы были коротко и дерзко острижены. И фигура была иной — менее пышной, более аскетичной и угловатой. В её позе, в взгляде, была концентрация силы, которой у Ланы не было и в помине.

— Что ты делаешь? — повторила она, не меняя интонации. Её пальцы постукивали по подлокотнику кресла.

— Читал… но… я искал тебя, — выдохнул я, с трудом переводя дыхание. — Я пришёл к тебе.

Книга вдруг выскользнула из моих ослабевших пальцев и по воздуху, как по невидимой нити, плавно прилетела в её раскрытую ладонь. Она взглянула на переплёт, и на её губах появилась тонкая, безрадостная усмешка.

— Такую литературу читать на ночь маленьким зверькам не стоит, — сказала она, кладя книгу на колени. — А то кошмары могут прийти за ними. Настоящие.

— Смешно, — фыркнул я, пытаясь вернуть себе хоть тень уверенности. — Моя фамилия. Она была в этой книге.

— Да, — согласилась она просто. — Это же учебник по истории.

— Какой истории? — я уставился на неё. — В Академии Маркатис нам преподавали совсем другую…

— Наш учебник по истории, — перебила она мягко. — Ты хочешь узнать историю?

— Хочу, — сказал я твёрдо.

— «Хоти», — передразнила она мою интонацию, играя словом. — Ты пришёл ко мне в комнату. Страх потерял?

Вопрос застал врасплох. Я посмотрел на неё, на эту хищную, загадочную девушку в тени, и внезапно понял, что не боялся. Был насторожен, да. Но страх куда-то испарился.

— А ты? — спросил я вдруг.

Она замерла.

— Я⁈ — её удивление было настолько искренним, что она даже слегка подавилась воздухом. — Что «я»?

— Да, ты. Ты какого хрена напугала Лану в прошлый раз так, что она была готова мне ноги облизать, лишь бы я был только её.

Евлена наклонила голову набок, как кошка, изучающая новую игрушку.

— Мужчинам разве такое не нравится? — спросила она с поддельным любопытством.

— Не знаю. Не пробовал.

— Попробуй, — её голос стал томным, опасным. — Это… приятно.

— Так, зубы мне не заговаривай, — я поднялся с кровати. — Слушай внимательно. Если ты ещё раз…

Я не закончил. Одна секунда — она была в кресле. Следующая — она уже стояла прямо передо мной, так близко, что я почувствовал холодок, исходящий от её кожи. Острый, как бритва, ноготь её указательного пальца вонзился мне в грудь, прямо над сердцем. Быстро, точно. Я даже вздохнуть не успел, как почувствовал жгучую боль и тёплую струйку крови, побежавшую по коже под рубашкой.

— Продолжай, — прошептала она, и её губы растянулись, обнажив длинные, идеально-белые… клыки. Настоящие вампирские клыки. — Чего замолчал?

Боль была острой и отрезвляющей. Но вместо паники меня накрыла волна странного, почти клинического спокойствия. Я глянул на её палец, впившийся в меня, потом поднял взгляд на её лицо.

— От тебя вкусно пахнет, — произнёс я задумчиво, как будто констатировал погоду.

Она закатила глаза с таким театральным презрением, что это было почти комично.

— На меня это не подействует, малыш.

— Я не подкатываю, — пожал я плечами, игнорируя боль. — Просто если продолжу говорить то, что хотел, твой пальчик войдёт ещё глубже.

— И? — она приподняла бровь, клыки всё ещё были обнажены.

— А я парень. Я не хочу, чтобы в меня что-то входило.

Наступила пауза. Её пронзительный взгляд изучал моё лицо, ища следы паники, лжи, страха. Не найдя ничего, кроме уставшей искренности и чёрного, отчаянного юмора, она неожиданно рассмеялась. Это был не тот леденящий, высокомерный смех, которого я ожидал. Это был настоящий, глухой, почти человеческий хохот. Она опустила палец, и боль тут же стихла, сменившись лёгким пульсированием.

— Ай, какой ты… неожиданный, — вытерла она мнимую слезу с глаз, её клыки уже скрылись. — Ладно. Ты выиграл этот раунд, «зверёк». Говори. Что ты хотел узнать?

Я не отводил взгляда от её внезапно потухших глаз. Хищная игра закончилась, сменившись чем-то тяжёлым и древним.

— Что это за Треугольник Ужаса? — спросил я прямо, без предисловий. — И почему мой дом в нём назван столпом, наравне с Бладами? Что это за история, которую не преподают в Академии?

Евлена опустила глаза. Её пальцы нервно перебирали складки на коленях, и в этом жесте вдруг проглянула не возрастом, а грузом прожитых лет усталость.

— Это было давно, — её голос потерял мелодичную угрозу, стал ровным, почти монотонным. — Очень давно. Твой дом, как и наш, был… в одной компании.

— Кампании? — переспросил я.

— В двух значениях, — она слабо улыбнулась. — И как военное предприятие, и как… деловое партнёрство. Мы отстаивали свои интересы. Общие интересы. Тогда границы между светом и тьмой, между дозволенным и запретным, были куда… размытее.

Она умолкла, будто этого объяснения было достаточно. Но для меня это были лишь туманные намёки.

— И ради этого ты меня побеспокоил? — она снова подняла на меня взгляд, и в нём заплясали знакомые искорки. — Почему без Ланы? И почему… — она внезапно принюхалась, и её нос сморщился от брезгливости, — от тебя так отчётливо пахнет сексом с другими женщинами⁈

Вопрос ударил, как обухом по голове. Я инстинктивно отшатнулся, подняв руки в успокаивающем жесте.

— Эй, спокойно! Лана… Лана в курсе. Она разрешает. Всё под контролем. Я люблю только Лану.

Евлена задумчиво наклонила голову, изучая меня, как невероятно странный, но полезный экземпляр.

— Значит, Лана справляется, — констатировала она, и в голосе прозвучало некое одобрение. — Отлично. Тебя нужно беречь. Прятать. Хранить как зеницу ока… — её взгляд стал томным, затягивающим. — А может… лучше мне самой взяться за это? Я ведь уже почти восстановилась. А доверять такое сокровище пра-пра-правнучке… — она сделала паузу, давая словам повиснуть в воздухе.

Мой мозг, пытаясь справиться с абсурдом, выдал единственную доступную реакцию — чёрный юмор.

— Так… конечно, милфы — это круто, — пробормотал я, глядя в потолок. — Но это уже какой-то грандмилф получается. Даже… грандище-милф.

— Милф? — её брови поползли вверх. Клыки не появились, но в воздухе запахло опасностью.

— Ну, это… типа девушка, которая старше, — я заёрзал, чувствуя, как попадаю в ловушку собственной глупости. — В смысле, сексуальная девушка, что старше тебя. И от неё слюнки текут, и хочется… кхм… быть с ней. — Я наблюдал, как в её улыбке начинают проступать острые кончики клыков.

— Успокойся, — прошептала она, делая шаг вперёд. — Я только укушу. Чуть-чуть. Не нужно так бояться.

— Я не боюсь, — сказал я, и к своему удивлению, понял, что это правда. Был азарт, было напряжение, но не животный страх. — Просто не хочу быть обескровленным до утра. Простая, обывательская мечта.

Евлена посмотрела на дверь, будто проверяя, закрыта ли она, а потом медленно, очень медленно перевела взгляд на меня. В её глазах зажглась новая искра — не ярости, а какого-то хищного, любопытствующего интереса.

— Ты всё это время… думал обо мне? — спросила она, и в уголках её губ заплясала странная, почти застенчивая улыбка.

— Чуток, — признался я, чувствуя, как пол уходит из-под ног в переносном смысле.

Она начала сокращать расстояние между нами. Не стремительно, как раньше, а плавно, неотрывно глядя мне в глаза. Её пальцы, холодные и лёгкие, как прикосновение ночного ветра, коснулись моей груди, прямо над свежей ранкой.

— И что же думал? Что представлял? — её голос стал низким, соблазняющим.

Мой язык, всегда опережающий мозг, выдал ответ на автопилоте:

— Думал, какая бабушка у Ланы… сууукааа…

Последнее слово протянулось и оборвалось, потому что я увидел, как у неё из уголков глаз пошли две тонкие, алые струйки крови. Её зрачки сузились в вертикальные щели, совсем как у большой кошки перед прыжком. Вся её фигура напряглась, излучая такую первобытную, нечеловеческую ярость, что инстинкт выживания перехватил управление.

Я не нашёл другого варианта.

Я рванулся вперёд, схватил её за лицо и прижал свои губы к её губам. Это был не поцелуй. Это был захват. Отчаянный, властный, без намёка на нежность. Я засосал её нижнюю губу, вцепившись в неё, пытаясь подавить этот хищный оскал, а мои руки, действуя на чистейшем инстинкте, обхватили её бёдра и прижали её ко мне, грубо сжав её ягодицы.

Она на мгновение окаменела. Вся её мощь, вся её древняя ярость застыли в шоке. Её тело было напряжённым, как стальная пружина. А потом… пружина разжалась. Она не ответила на поцелуй, но и не оттолкнула. Напряжение из её плеч ушло, тело хоть и осталось твёрдым, но уже не готовым к убийству. Я почувствовал, как струйки крови с её лица коснулись моей кожи — тёплые и солёные.

Я отпустил её так же резко, как и схватил, отступив на шаг.

— Наговорил я тут всякого… — пробормотал я, глотая воздух. — Пожалуй, пойду.

Евлена стояла, не двигаясь. Вся её обычно бледная кожа залилась густым, тёмным румянцем. Кровь из глаз смешалась со следами на щеках. Она просто смотрела на меня. Молча. Её хищные зрачки постепенно возвращались к обычной форме, но в её взгляде не было ни ярости, ни угрозы. Было полное, абсолютное, оглушённое недоумение.

Я не стал ждать, когда это недоумение сменится чем-то менее приятным. Развернулся, вышел и закрыл за собой дверь, тихо, но чётко щёлкнув засовом.

Что я, чёрт возьми, только что сотворил⁈ Ты только что поцеловал… нет, не поцеловал, ты атаковал губы древней вампирши, прародительницы рода своей девушки! Или… может, не нужно было останавливаться? Нет, стоп, что за идиотская мысль? Она могла бы меня просто съесть! В прямом смысле! Откусить голову как семечку! Или выпить до капли… А её реакция… она покраснела. Она растерялась. Это… это ненормально. И самое ужасное — я так нихрена и не узнал! Ни про треугольник, ни про столпы, ни про чёртов учебник истории! Просто влетел, ляпнул глупость, впал в панику, набросился на неё как самец бабуина и сбежал. Идеальная разведка. Просто блеск. Теперь она либо прикончит меня при следующей встрече, либо… Чёрт, даже думать не хочу о «либо». Надо было просто задавать вопросы, а не… Аааа!

Я прислонился спиной к холодной каменной стене в коридоре, закрыл лицо руками и тихо, безнадёжно простонал, чувствуя, как адреналин сменяется полной, тотальной, идиотской опустошённостью.