Маркатис 3. Курс 1. Ноябрь

20 ноября. 11:45

Меня выписали быстро и без лишних церемоний. Врачи, видимо, получили сверху чёткое указание не задерживать. У выхода из клиники «Сильвервейн» уже ждал не просто экипаж, а целый кортеж. Не такая помпезная карета, как у Марии раньше, но сдержанно-роскошная, с малым императорским гербом на дверце. Император со своими советниками уже умчался вперёд на чём-то более быстром и, вероятно, не менее внушительном.

Вокруг меня образовался небольшой двор: Мария в элегантном плаще, Оливия с моим скромным чемоданчиком, личная служанка Марии — строгая девушка постарше — и шестеро рыцарей в доспехах не боевых, а парадных, но от этого не менее внушительных. Их присутствие было тихим, но ощутимым — стальная аура порядка и силы.

Я сел в карету. Мария — рядом. Оливия и служанка Марии устроились напротив, стараясь занимать как можно меньше места. Рыцари разместились на конях по бокам и сзади. Карета тронулась плавно.

— К чему такой пафос? — не удержался я, глядя в окно на безупречные столичные улицы. — Есть конкретная угроза или это просто необходимость статуса?

— Сейчас императорской семье, в самом сердце столицы, никто не угрожает открыто, — спокойно ответила Мария, следя за тем, как служанка поправляла складки её плаща. — Если не считать вездесущих культистов, но в этом районе действуют только наши люди. Так что нам ничто не угрожает напрямую. Рыцари — это демонстрация. Напоминание о том, кто едет и чьей властью защищён. В наше время на членов правящей семьи уже не покушаются в переулках с кинжалом. Это… немодно. Гораздо проще действовать через экономические санкции, информационные войны или объявить конфликт открыто.

— Понятно, — кивнул я. — Потому мы с Громиром из академии могли спокойно плестись в город пешком или на извозчике. Без всякого сопровождения.

— Именно, — подтвердила Мария. — Полиция Империи и сеть магических «окошек» наблюдения работают во всех ключевых регионах. «Глаза» отключают только во время полномасштабных военных действий или кризисов, подобных нынешнему. А так… сейчас даже чёрным гильдиям наёмников и шпионов очень непросто. Я бы даже сказала, большинство из них так или иначе… работает на наши интересы. Или, по крайней мере, координирует с нами свои действия.

— И ничего, что ты так открыто об этом говоришь? — удивился я, глядя на безучастные лица служанок напротив.

Мария мягко улыбнулась.

— Это открытый секрет для всех, кто находится хотя бы на нашей ступени. Особенно для домов, связанных с нами, и доверенной прислуги. Тебе, как графу Арканаксу и… моему избраннику, это тоже необходимо знать. Разве ты раньше об этом не задумывался?

— Честно? — я взглянул в окно на проплывающие мимо идеальные фасады. — Не до такой степени. Я больше был озабочен тем, как не получить мячом на «Горячем Яйце» или как выжить в Питомнике.

Мы ехали неспешно, минут двадцать, минуя богатые кварталы, пока за деревьями парка не начал вырисовываться контур самого дворца — не просто большое здание, а целый белоснежный городок с башнями, куполами и бесконечными рядами окон. Карета миновала внешние ворота, проехала по длинной аллее и остановилась у бокового входа, менее парадного, но явно предназначенного для членов семьи.

Выйдя, я ожидал, что нас сразу поведут в покои, но Мария взяла меня под руку.

— Пойдём. Покажут тебе твои апартаменты позже. Сейчас я хочу показать тебе кое-что другое.

И она повела меня не внутрь, а в сторону обширного парка, раскинувшегося за дворцом. Знаменитый Императорский парк. Дорожки здесь были усыпаны белым гравием, фонтаны били даже поздней осенью (видимо, благодаря магии), а скульптуры и беседки выглядели так, будто их только вчера поставили, а не столетия назад. Воздух пах не свободой, а дорогими цветами, привозной землёй и абсолютным, тотальным контролем над природой. Мы шли по аллее, а Оливия со служанкой Марии следовали на почтительной дистанции, давая нам иллюзию уединения, которую, я был уверен, тут же нарушит очередной «случайный» визит императора, проверяющего, целуемся ли мы уже под вековым дубом.

Я взял Марию под руку, чувствуя под пальцами тонкую ткань её плаща и твёрдый изгиб локтя. Жест вышел естественным, почти рефлекторным.

— На случай, если мой отец появится? — спросила она, но голос её звучал не колко, а с лёгкой, почти игривой уловкой.

— Не только, — ответил я честно. — Мы же, в конце концов, в хороших отношениях. Союзники, как минимум.

— А ты романтик, — усмехнулась она, слегка прижимаясь плечом.

— Нет, — покачал головой я. — Ни фантазии, ни денег на это, ни времени. Скорее… отсутствие желания и опыта. Я в этом деле, кажется, безнадёжен.

— Романтика — это не обязательно лепестки роз и серенады под балконом, — сказала Мария, и в её голосе вдруг прозвучали нотки не принцессы, а кого-то более земного и уставшего от условностей. — Это прелюдия. Как этикет или особая вежливость в разговоре. Небольшой жест, который говорит: «Я тебя вижу. Я думаю о тебе». Советую тебе всё же этому обучиться. Кажется мелочью, но… необходимо. Особенно в нашем мире.

— Приму к сведению, госпожа наставник, — улыбнулся я, и она в ответ фыркнула.

Так и пошли. Весь день, вплоть до вечернего ужина, мы провели, гуляя по бескрайним аллеям парка, заходя в тихие беседки, уставленные тёплыми пледами, и разговаривая. О чём? Обо всём. Сначала о безопасном — о книгах, о странных предметах в академии, о политике (осторожно), о том, как устроен двор. Потом разговор стал глубже, интимнее. Она рассказывала о том, каково расти под взглядом всей империи, о своих детских проказах, которые тут же становились достоянием общественности, о давлении долга и ожиданий. Я говорил о своей жизни в доме Дарквудах — осторожно, метафорами(ибо мало что помнил), — о чувстве потерянности, о Громире и Зигги, о странной свободе быть «никем», которая обернулась такой же странной несвободой быть «кем-то».

И чем больше мы говорили, тем больше рушился образ, который у меня сложился. Мария не была ледяной статуей, безупречной и недоступной. Она была… живой. Остроумной, иногда циничной, в какие-то моменты — удивительно простой и смешной. Она могла корчить рожицу, пародируя какого-нибудь занудного придворного, а через минуту серьёзно рассуждать о тонкостях магической дипломатии. Она смеялась — не дежурным, звонким смехом, а тихим, сдержанным, но искренним. Её глаза, обычно такие строгие, светились любопытством и теплом, когда она о чём-то расспрашивала.

К концу нашей долгой прогулки, когда первые огни зажглись вдоль аллей, а тени стали длинными и таинственными, в моей голове созрел чёткий, неоспоримый вывод, пришедший не с бурей эмоций, а с тихим, глубоким пониманием:

Мария мне нравится.

И дело было не только в её красоте, которая, несомненно, была оглушительной. И не только в её уме и образованности. А в этой самой соразмерности. В том, что с ней можно было молчать, и это не было неловко. Смеяться над абсурдом их общего положения. Спорить, не боясь обидеть. Видеть в ней не принцессу и не стратегический актив, а человека — сложного, усталого, умного и… притягательного.

Когда мы повернули обратно к дворцу, её рука всё так же лежала на моём локте, но теперь это прикосновение чувствовалось иначе. Не как договорённость или необходимость. А как нечто… желанное. И я поймал себя на мысли, что вовсе не против, если её отец сейчас действительно появится из-за кустов. Пусть видит.