Маркатис 3. Курс 1. Ноябрь

23 ноября. 01:30

Воздух, когда-то наполненный ароматами экзотических цветов и влажной землей, теперь был едким коктейлем гари, озоном от магии и сладковатым, тошнотворным запахом гниющей плоти. Мы с Оливией пробирались сквозь царство разрушенной красоты. Хрустальный купол оранжереи над нами зиял чёрными дырами, как разбитое зеркало, и сквозь них лился багровый отблеск непрекращающихся взрывов где-то над городом. Под ногами хрустели осколки стекла и фарфора от разбитых кашпо. Но страшнее были не они. Страшнее были корни.

Они оплели всё, как кровожадный плющ. Багровые, пульсирующие тусклым светом изнутри, они взламывали мраморные вазоны, пронзали насквозь пальмы и орхидеи, высасывая из них жизнь и окрашивая в свои болезненные тона. Это был сюрреалистичный адский сад, где смерть цвела буйным, нечестивым цветом.

Мы двигались осторожно, прижимаясь к ещё уцелевшим колоннам. Цель — покои Бладов в западном крыле. Но путь лежал через эту заражённую галерею.

Вдруг, на нашем пути вылезли очередные твари. Они выросли из-под плит, словно из-под земли, беззвучно, лишь с лёгким шелестом коры о камень. Скорпионы размером с большую собаку, сплетённые из тех же кровавых корней и осколков чёрного камня. Их жала, капающие липкой слизью, подрагивали, нацеливаясь на нас.

— Назад! — крикнул я Оливии, инстинктивно выставляя вперёд руку.

Мыслей не было. Был только спасительный ужас. Из ладони, сама собой, вырвалась волна ледяного воздуха, сбившая с ног ближайшую тварь и покрывшая её корку инеем. Существо зашипело, затрещало, но поднялось, медленнее прежнего. Я чувствовал странное сопротивление, будто моя магия наталкивалась не просто на плоть, а на чужую, упрямую волю.

Оливия, не теряясь, метнула в другого скорпиона что-то мелкое и блестящее — вилку? — попав точно в сустав между «головой» и «туловищем». Тварь дернулась, замедлив ход. Она не колдовала, она действовала с убийственной точностью, знанием слабых мест, как опытный хирург.

Но их было пятеро. Они окружали нас, двигаясь не с яростной скоростью, а с жуткой, неумолимой настойчивостью. Что-то было не так. Они не бросались в бешеную атаку. Они зажимали. Оттесняли к стене. Один из них, самый крупный, вытянул жало в мою сторону, но не бросился. Он словно… выжидал. И в его пустых глазницах, сложенных из щепок, мелькнул не разум, а смутный инстинкт, похожий на любопытство или распознавание.

В этот миг из-за груды обломков мраморной колонны, затянутых багровыми жилами, раздался крик. Не страха. Яростный, срывающийся, полный неподдельной ненависти.

— ОТ НЕГО — ПРОЧЬ!

И пространство перед нами взорвалось алым. Не огнём — сгустками сгущённой, острой как стекло и черной как деготь крови. Они пронзили двух скорпионов насквозь, те затрепетали и рассыпались в труху. Из-за обломков вышла она. Лана.

Её платье, когда-то роскошное, вечернее, было разорвано в нескольких местах, запачкано сажей и той же чёрной слизью. Волосы, выбившиеся из сложной причёски, диким ореолом обрамляли бледное, разгневанное лицо. Но горели её глаза. Горели чистым, алым пламенем её магии, её ярости, её крови. За ней, тяжёлой поступью, вышли трое мужчин в тёмных, практичных доспехах с гербом Бладов. Они выглядели измотанными, на их броне были вмятины и следы когтей, но в руках они держали оружие твёрдо, а взгляды были холодны и профессиональны.

Лана не отдала приказ. Она сама врубилась в оставшихся тварей. Её движения были не изящны, как у Марии, а мощны, резки, смертоносны. Она не колдовала издалека — она вела бой вблизи, её руки, обёрнутые алым сиянием, рвали корни как гнилые верёвки, а сгустки её крови, словно управляемые дикой волей, добивали всё, что шевелилось. Это была грубая, первобытная, невероятно эффективная сила.

Последнего скорпиона добили совместно: я заморозил его на секунду ледяной вспышкой, один из Клинков рассек надвое, а Лана, с яростным рыком, всадила в его «голову» кинжал из сгущенной крови, который тут же разлетелся, разрывая тварь изнутри.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь нашим тяжёлым дыханием и далёкими раскатами боя.

Лана стояла, грудь высоко вздымаясь, плечи напряжены. Она медленно обернулась. Её алый взгляд, ещё полный боевой ярости, метнулся по сторонам, скользнул по Оливии, по Клинкам… и наконец упал на меня.

И тогда с ней произошла мгновенная, полная трансформация. Вся ярость, всё напряжение, вся сталь с её лица слетели, как маска. Осталось только голое, беззащитное, безумное облегчение. Её губы дрогнули, глаза непроизвольно наполнились влагой. Она издала сдавленный звук — нечто среднее между смешком, рыданием и всхлипом. И бросилась ко мне.

Она не пошла, не подбежала — она перелетела оставшиеся метры, оттолкнувшись от пола со всей силой отчаяния и тоски. И прежде чем я успел что-либо сообразить, её тело, тёплое, живое, пахнущее дымом, кровью и дорогими духами, врезалось в моё. Её руки обвили мою шею с силой, способной сломать позвонки, а её губы нашли мои.

Это не был нежный поцелуй. Это было заявление, клятва, акт отчаяния и обладания. В нём была вся горечь разлуки, весь страх этих часов, вся ярость на императора, на Марию, на весь этот кошмар. Её губы были горячими, влажными, и они требовали ответа, подтверждения, что я жив, что я здесь, что я её.

Я ошеломлённо замер на секунду, весь мир сузившись до этого взрыва чувств посреди руин. А потом инстинкт, глубже разума, сработал сам. Мои руки обняли её за талию, прижимая к себе, отвечая на этот безумный, опасный, такой знакомый жар. В этом хаосе смерти её тепло было единственным по-настоящему реальным, живым.

Мы стояли так, среди развалин и луж чёрной слизи, пока её поцелуй не стал мягче, не превратился из приступа ярости в дрожащее, жадное цепляние. Она оторвалась, но не отпустила, прижавшись лбом к моей щеке, её дыхание обжигало кожу.

Оливия, стоявшая в стороне, тихо опустила глаза, изучая узор трещин на плитке. Трое Клинков, не выражая ни удивления, ни одобрения, развернулись спиной, составив треугольник обороны, их взгляды бдительно сканировали тени оранжереи. Для них этот миг не существовал. Существовала только миссия и леди, чью жизнь они охраняли.

А я, держа в объятиях эту бушующую бурю в облике девушки, не мог отогнать странную мысль, промелькнувшую ещё во время стычки: скорпионы… они не хотели меня убивать. Они словно… остерегались.

Лана спрыгнула с меня и, молча повела нас прочь от поля боя, к дальнему углу оранжереи, где когда-то бил огромный фонтан в виде тритона, борющегося с драконом. Теперь тритон лежал, разбитый, в сухом бассейне, а дракон был опутан пульсирующими багровыми жилами, будто в неестественных, мучительных объятиях. Вода в чаше смешалась с черной слизью и отдавала сладковатой вонью. Но здесь не было живых корней, только мертвые, обугленные остатки — кто-то уже очистил этот угол.

Мы присели на обломок мраморного бордюра. Клинки Ланы встали полукругом, спиной к нам, образуя живую стену. Оливия осталась стоять в шаге от меня, ее взгляд, обычно опущенный, теперь был прикован к Ланe с странной, отстраненной интенсивностью.

Тишина давила, гудела в ушах после адского грохота. Я выдохнул, пытаясь выдавить из себя слова. Голос звучал хрипло, чужим.

— Как ты здесь? — спросил я, глядя не на нее, а на ее пальцы, впившиеся в мою кожу. — Где твой отец? Где… все?

Лана прижалась плечом ко мне, как будто ища тепла.

— Отец… — она фыркнула, и в этом звуке была и злость, и что-то вроде горькой гордости. — Проклятый осторожный старик. Как только все началось, как эти… штуки полезли из-под земли, он не стал ждать ни секунды. Ни совета, ни приказов императора. Схватил меня, засунул в «Алый Громовержец» и сказал: «Дочь, ты остаешься с гарнизоном в городе, держись за свой квартал. А я — лечу к границе». Поднимать нашу эскадру.

Она подняла глаза, и в ее алом взгляде вспыхнул огонек.

— Говорит, если империя демонстрирует такую слабость, что столицу рвут корни из-под земли, то наш долг — показать свою силу. Чтобы все видели: когда корона дрожит, дом Бладов стоит твердо.

В ее словах была отточенная годами логика ее клана: сила, престиж, расчет. Но что-то не сходилось.

— И ты… осталась? — медленно переспросил я, начиная чувствовать холодную тяжесть в животе. — Для чего?

Ее тон изменился. Стал ниже, интимнее, но в нем зазвучала опасная, дрожащая нота.

— Для тебя, — прошептала она, и ее губы снова коснулись моей щеки, горячим, быстрым прикосновением. — Все для тебя. Ты думал, я позволю им спрятать тебя в своей золотой клетке? Позвоню этой ледяной суке… Марии… и буду вежливо спрашивать о твоем здоровье? Пока она будет вытирать тебя и кормить с ложечки, объявив своей игрушкой?

Она отстранилась, чтобы посмотреть мне в лицо, и в ее глазах горело настоящее безумие — смесь любви, ненависти и всепоглощающей одержимости.

— Я не такая. Ты знаешь. Я не жду. Я беру.

— Лана, — начал я, но она перебила, ее слова полились быстрее, горячее, как будто она наконец-то срывала с себя оковы.

— У меня были… контакты. Не с этими уродами-культистами, нет. С теми, кто ненавидит империю. С недовольными. С теми, кто сидит на окраинах и шепчет, что старые боги проснутся и сожрут этот гнилой трон. Я нашла их. Или… они нашли меня. Не важно. Они сказали, что ищут брешь. Слабую точку в обороне города. Магические реперы, которые держат щит.

Мир вокруг меня начал медленно, неотвратимо плыть. Я слышал ее слова, но мой мозг отказывался складывать их в картину.

— И ты… — мой собственный голос прозвучал далеким эхом.

— Я дала им карты, — выдохнула она, и в ее голосе впервые прозвучало нечто вроде сомнения, тут же задавленное волной оправдания. — Схемы. Где и как можно ослабить три реперные точки на южной стене. Не сломать! Просто… ослабить. Создать рябь. Зная, что они, эти фанатики, почувствуют ее и ударят именно там. Мой план был… хаос. Дестабилизация. Чтобы подорвать веру в него, в императора. Чтобы показать, что его власть — карточный домик. Чтобы в суматохе, когда все будут бегать и тушить пожары, можно было выкрасть тебя. Просто взять. Увезти. Домой.

Она замолчала, тяжело дыша, смотря на меня с вызовом, ожидая… чего? Восхищения? Понимания?

А я смотрел на нее и видел не свою девушку, не ту страстную, вспыльчивую Лану, которую знал. Я видел архитектора кошмара. Видел человека, который открыл дверь в дом и впустил туда чуму, потому что хотел украсть вазу из гостиной.

Шок, как ледяная волна, сменился гневом. Горячим, слепым, удушающим.

Я вырвал свою руку из ее хватки, вскочил. Она ахнула от неожиданности.

— Ты… — я задыхался, слова рвались наружу рваными, сиплыми обрывками. — Ты впустила ЭТО? Из-за меня? Ты видишь это? — я дико махнул рукой вокруг, на разрушенную оранжерею, на черное небо за разбитым куполом. — Ты слышишь это⁈ — грохот битвы, доносящийся снаружи, казался сейчас обвинительным ревом. — Сколько людей гибнет сейчас, Лана? Сколько⁈ Из-за твоего… твоего плана? Из-за меня⁈

Во мне боролись два чувства, одно уродливей другого. Ярость на нее, на ее чудовищную, детскую безответственность. И всепоглощающее, тошнотворное чувство вины. Потому что да, из-за меня. Я был тем призом, из-за которого она решила, что можно развязать войну.

— Их сила — фантом! — крикнула она в ответ, тоже поднимаясь. Ее глаза снова вспыхнули алым. — Дворец горит! Император прячется! Я была права! Посмотри вокруг — их мощь оказалась мифом!

— Ты сошла с ума, — прошептал я, и в моем голосе не было уже гнева, только ледяное, беспощадное разочарование. — Ты не сорвала маску с фантома. Ты разбудила настоящего зверя. И теперь он жрет всех подряд.

Я обернулся, не в силах больше смотреть на нее. И мой взгляд упал на Оливию.

Она стояла все так же неподвижно. Но ее лицо… ее лицо было каменной маской. Ни тени былой робости или готовности услужить. Только абсолютная, мертвенная непроницаемость. Ее глаза, темные и глубокие, были прикованы к Ланe, но видели они, казалось, не ее, а что-то сквозь нее. Ее правая рука была чуть согнута, пальцы непроизвольно сжаты в кулак у бедра, будто в порыве дотронуться до чего-то скрытого под тканью простого платья — до кармана, где что-то лежало.

И в этом ее каменном, знающем молчании был смертный приговор плану Ланы. Я вдруг с абсолютной, не требующей доказательств ясностью понял: Лана, со своими картами и «недовольными элементами», была пешкой. Идеальной, слепой, яростной пешкой в руках того, кто действительно знал, что делает. Того, кто ждал именно такой бреши. Того, для кого «хаос» был не средством, а целью.

Архиепископ культа нашел в герцогине Блад не врага, а союзницу. И она, сама того не ведая, протянула ему ключи от города.

Мое отчаяние было для нее словно вызов. Она отшатнулась от моего взгляда, полного ледяного ужаса, и в ее глазах снова вспыхнул тот самый, знакомый бунтарский огонь. Только теперь в нем не было ничего от того веселья, с которым она могла устроить скандал в столовой. Это был огонь всесожжения.

— Не смотри на меня так! — ее голос зазвенел, как надтреснутый хрусталь. — Я сделала то, что должна была! То, на что у них никогда не хватило бы духа! А теперь слушай… Слушай, потому что у нас есть ШАНС.

Она шагнула ко мне, ее палец тыкал в воздух, будто протыкая невидимые карты военной стратегии.

— Император. Его ледяная дочка. Они там, наверное, в своем позолоченном тронном зале, отбиваются последними силами. Дворец полон этих тварей. Он кишит ими, как сыр червями! Кто усомнится, — она понизила голос до страстного, ядовитого шепота, — если с ними «случится несчастье»? Если их найдут растерзанными… или просто не найдут? Хаос? Он уже есть! Идеальное прикрытие.

Она обернулась к своим Клинкам. Те стояли не двигаясь, но в их позах я увидел готовность. Готовность выполнить любой приказ. Любой.

— Мои Клинки найдут их, — Лана говорила все быстрее, захлебываясь собственным планом. — Быстро. Чисто. Без свидетелей. А потом… — ее взгляд вернулся ко мне, стал почти что ласковым, жутким в этой ласковости. — Потом ты будешь со мной. Настоящий. Без их законов, без их условностей. А империя… империей будет править мой отец. Он сильный. Он настоящий лидер. Мы сильнее. Мы лучше. Мы… мы ЗАСЛУЖИЛИ это. После всего, что они с нами сделали. После того, как они украли тебя!

В ее голосе звучала неподдельная, детская вера в справедливость этого возмездия. Она не видела заговора, гражданской войны, тотального краха. Она видела счастливый конец: злодеи наказаны, принц возвращен, а ее отец восседает на троне. Идеальная сказка, написанная кровью и адским пламенем за окном.

Что-то во мне оборвалось. Не гнев. Не страх. Какое-то более глубокое, леденящее чувство — отвращение к этой простоте, к этому чудовищному эгоизму, прикрытому любовью.

Я сделал шаг.

— Ты сошла с ума, — сказал я. И мой голос был тихим, плоским, лишенным всяких эмоций. От этого он прозвучал громче любого крика. — Это не победа. Это самоубийство. Медленное, мучительное и для всех.

Она замерла, глаза расширились.

— Убьешь императора — и на твой дом, на твоего отца, на каждое поместье Бладов обрушится не гнев, Лана. Обрушится вся ярость империи. Все те дома, что верны короне, все генералы, что клялись ему в верности, вся бюрократическая машина, каждый магистрат в каждом городе. Они не скажут «ах, какое несчастье». Они назовут это узурпацией. Изменой. И начнется не война. Начнется резня. Гражданская война, где не будет победителей, будут только горы трупов.

Я видел, как мои слова, словно камни, падали в гладкую поверхность ее уверенности, оставляя трещины. Но я не останавливался.

— А пока вы будете резать глотки друг другу, пока лучшие маги и солдаты империи будут гибнуть в междоусобице, знаешь, что будут делать культисты? — я кивнул в сторону багрового света за окном. — Они будут пожирать. Город за городом. Провинцию за провинцией. Им не нужен трон, им нужна пустошь. А наши соседи? Королевства, которые только и ждут слабости? Они не пришлют поздравительные письма твоему отцу. Они оторвут по жирному куску от издыхающей империи. Ты не освободительница, Лана. Своей «победой» ты станешь могильщиком. Всего, что есть. Всего, что могло бы быть. Включая нас.

Она стояла, словно меня ударили. Ее рот был приоткрыт, в глазах бушевала буря: ярость, обида, отрицание, и — самое страшное — проблеск понимания. Страха. Она не думала так далеко. Ею двигала боль, ярость, желание вернуть свое любой ценой. Большие геополитические картины были для нее абстракцией, скучными докладами отца. А я сейчас нарисовал эту картину перед ней, используя кровь и пепел.

— Ты… — ее голос сорвался. — Ты слаб. Ты стал таким же, как они! Ты полюбил свою золотую клетку! Тебе нравится, когда тебя кормят с руки и надевают на тебя ошейник с гербом⁈ — Она кричала уже не от убежденности, а от отчаяния, пытаясь зацепиться за старые обиды, вернуть все к простой формуле «мы против них».

Я не стал кричать в ответ. Вся злость куда-то ушла, оставив лишь тяжелую, свинцовую усталость. Я устал от этой игры, от этих стен, от этой любви, которая больше походила на удушение.

Я посмотрел не на нее, а куда-то в темноту за ее спиной, на призрачные очертания мертвых растений.

— Ты хотела освободить меня? — спросил я тихо, и мой вопрос повис в воздухе, странный и неуместный. — Так освободи. Но не от них. Освободи меня от этого. — Я обвел рукой вокруг, указав на весь этот кошмар, на грохот, на смерть, ползущую по коридорам. — От этой тупой, бессмысленной бойни, которую ты же и развязала. Помоги не начать новую войну, а остановить эту. Прямо сейчас.

Я наконец встретился с ее взглядом. В ее алых глазах было смятение, почти детская потерянность.

— Не ради императора. Не ради империи. Ради тех, кто еще дышит в этом городе и хочет выжить. Ради твоих людей. Ради… — я сделал паузу, вынуждая себя сказать это, зная, что это последний аргумент, последний крючок, на который она может клюнуть. — Ради «нас». Если это слово… если «нас» еще может что-то значить. Или оно уже ничего не значит, и ты просто хочешь сжечь все дотла, лишь бы никому не досталось?

Она смотрела на меня, и по ее грязной щеке, освещенной багровым заревом, медленно скатилась единственная, чистая слеза. Она ничего не сказала. Но ее Клинки, почувствовав нерешительность в своей госпоже, чуть расслабили хватку на рукоятях оружия. А Оливия, все это время бывшая немой статуей, перевела взгляд с Ланы на меня. И в глубине ее карих глаз, казалось, мелькнула не оценка, не расчет, а нечто вроде… скупого, почти невидимого уважения.

Лана стояла, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Молчание, повисшее после моих слов, было гуще дыма и громче отдаленного грома битвы. Я видел, как в ее глазах бушует буря. Ярость — на меня, на себя, на весь мир. Обида — что я не принял ее жертву, ее «победу». Страх — тот самый, детский страх от осознания, что она, возможно, наломала дров не просто в своей комнате, а в самой сердцевине империи. И под всем этим — усталость. Не физическая, а та, что разъедает душу, когда ты слишком долго идешь напролом и вдруг понимаешь, что стена впереди не просто крепка — она держит на себе целый мир, и ее обрушение похоронит всех.

Ее Клинки не двигались, но их позы изменились. Из готовности к броску они перешли в состояние бдительного ожидания. Они ждали решения своей леди. В их преданности не было слепоты — они были готовы идти за ней в ад, но ад мог быть разным. И сейчас они, кажется, тоже чувствовали эту разницу.

Лана выдохнула. Длинно, сдавленно, будто выпуская из себя не воздух, а какую-то тугую, ядовитую спираль, что скрутилась у нее внутри.

— Черт, — прошептала она, и голос ее был хриплым. — Черт. Черт. Черт… — Она повторила это несколько раз, как проклятие, как заклинание, как последнее прибежище. Потом подняла на меня взгляд, и в ее алых глазах не осталось ничего, кроме горькой, выжженной усталости. — Ты всегда все усложняешь. Всегда.

Она не сказала «ты прав». Она не извинилась. Но это и было капитуляцией. Ее собственный план, такой ясный и жестокий, рассыпался в прах под тяжестью последствий, которые она отказывалась видеть.

— Убивать их сейчас… — она махнула рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи, — глупо. Как ты сказал. Самоубийство. Но… — она посмотрела вокруг, на разруху, и в ее взгляде вспыхнули старые угли. — Сидеть тут, сложа руки, тоже не в моих правилах. Я не мышь, чтобы прятаться.

Я кивнул, не настаивая. Этого было достаточно. Большего от нее сейчас ждать не стоило.

Она помолчала еще, ее взгляд стал рассеянным, будто она прислушивалась к чему-то внутри себя. К чему-то темному и древнему, что текло в ее жилах.

— Я не просто… впустила их, — начала она снова, тихо, не глядя на меня. — Когда ты связан с чем-то кровью… ты это чувствуешь. Как грязь под ногтями. Как привкус на языке. Моя кровь… она чует их силу. Источник. Он не там, на улице. Он не в этих уродах, что ползают повсюду.

Она наклонилась, коснулась пальцами черной, липкой лужи у разбитого фонтана, потом резко отдернула руку, будто обожглась.

— Он здесь. Глубоко под нами. В старых катакомбах, что тянутся под всем дворцом. Там что-то есть. Что-то древнее, мертвое… или спящее. И эти уроды… они как пиявки. Они впились в него. Используют как… как батарею. Или как антенну, чтобы тянуть свою мерзость из самых глубин. — Она вытерла пальцы о ткань своего платья с выражением глубокого отвращения. — Если найти это… это «сердце»… и раздавить… возможно, вся эта конструкция рухнет. Как карточный домик, когда вытащить нижнюю карту.

Информация ударила по мне с почти физической силой. Катакомбы. Логично. Если культисты хотят подорвать империю, они начнут с ее фундаментов в прямом и переносном смысле. И Лана, с ее извращенной, кровной связью к силам, которые они используют, была идеальным лоцманом в это подземелье.

Решение созрело мгновенно.

— Тогда мы идем туда, — сказал я твердо. — Сейчас. Пока они отвлекают всех наверху.

Лана кивнула, коротко, по-деловому. Вся ее сентиментальность и ярость, казалось, ушли, сменившись холодной решимостью солдата, получившего новый приказ.

— Мои Клинки пойдут со мной. Мой отец… он не одобрил бы этого риска. Но сейчас не время для его одобрения. Моя кровь будет компасом.

Я взглянул на Оливию. Она все это время стояла в стороне, и ее лицо было нечитаемым. Но когда я встретился с ее глазами, я увидел в них не страх, а что-то худшее — знание. Глубокое, тягостное знание. Она быстро опустила взгляд и кивнула, соглашаясь, но в этом кивке была покорность судьбе, а не готовность. Она знала. Знала, что в катакомбах не просто «что-то древнее». Она знала, что там, в темноте, под тысячелетними камнями, их уже ждет не просто ловушка, а, возможно, сам архитектор этого кошмара. Архиепископ.

— Хорошо, — сказал я, обращаясь ко всем. — Значит, так. Мы идем вниз.

Мы двинулись — призрачный отряд в сердце рушащегося дворца. Лана повела нас не к парадным залам, а в глубь служебных крыльев, к потайной, замурованной когда-то лестнице, о которой знали лишь избранные из старых родов. Ее Клинки шли впереди и сзади, их шаги были неслышны даже на каменных плитах. Оливия — тенью за мной.

Перед тем как исчезнуть в черном провале, что зиял в полу заброшенной кладовой, я бросил последний взгляд на оранжерею за спиной. Багровые корни на стенах, будто почуяв нашу цель, шевельнулись. Не хаотично. Они начали медленно, неотвратимо сплетаться в новый, более крупный и сложный узор — зловещий, пульсирующий орнамент, похожий на гигантскую, бьющуюся в конвульсиях вену. Они знали. Защищали.

И сквозь вой сирен, сквозь грохот магических пушек, с далекого, затянутого дымом неба донесся новый звук — низкий, зловещий гул, словно рокот подземного толчка. Но это было не из-под земли. Это было сверху. Гул десятков мощных магических двигателей. Летающие галеоны. Флотилия Бладов, ведомая герцогом, приближалась к пылающей столице. Подмога, которая могла опоздать. Или стать новой угрозой.

Я отвернулся от света и шагнул в темноту. Гонка против времени, против корней, против самих себя — только что началась по-настоящему.