Маркатис 3. Курс 1. Ноябрь

20 ноября. 19:30

Трапезная императорского дворца оказалась не просто большим залом для еды. Это был храм, посвящённый власти, богатству и абсолютному, выверенному до атома контролю. Длиннейший стол из тёмного, отполированного до зеркального блеска дерева, способный усадить полсотни человек, сейчас казался бескрайней пустыней, посреди которой затерялись всего пять островков. Высокие стрельчатые окна были затянуты тяжёлым алым бархатом, скрывая ночь, а свет исходил от сотен магических светильников, встроенных в потолочные фрески, изображавшие триумфы империи. Воздух был густым от запаха воска, старинного дерева и чего-то сладковато-пряного — дорогих благовоний, призванных не столько услаждать обоняние, сколько подчёркивать недосягаемость этого места для простой плебейской жизни.

Вот жопень, — промелькнуло в голове единственное, ёмкое и точное слово, пока я опускался на резной стул между Марией и пустотой. Слово из другой жизни, из мира Максима, которое как нельзя лучше описывало навалившееся чувство тотальной, душащей неловкости.

Я сидел, стараясь не скрипеть новой, с иголочки, парадной одеждой графа Арканакса, которая внезапно оказалась на мне после прибытия. Ткань была непривычно плотной и негнущейся, как будто сшитой не для человека, а для манекена, призванного демонстрировать статус. Каждый мой вдох отдавался лёгким напряжением в груди.

Справа от меня Мария. Она сидела, выпрямив спину в идеальную линию, глаза опущены в тарелку из тончайшего фарфора с позолотой. В её позе не было привычной мне уверенности или той живой улыбки, что светилась в парке. Была скромность, граничащая с самоуничижением. Она казалась меньше, почти девочкой, старающейся стать невидимкой за этим гигантским столом. Её пальцы, обычно такие выразительные, лежали на коленях, сжатые в тугой, белый от напряжения комок.

Во главе стола, подобно скале, возвышался император. Он не просто сидел — он восседал. Его массивное кресло с высокой спинкой, украшенной императорским орлом, казалось продолжением его личности: непоколебимым, древним и подавляющим. Он не разглядывал стол, не улыбался. Его лицо, освещённое мягким светом, было каменной маской власти. Тяжёлый, пронизывающий взгляд время от времени медленно скользил по моему лицу, как луч прожектора с дозорной башни, задерживаясь на мгновение, достаточное, чтобы я почувствовал, как по спине пробегает холодок. Он был центром гравитации этого мира, и всё вокруг — даже воздух — казалось, искривлялось под тяжестью его молчаливого ожидания.

По правую руку от него, на почтительном расстоянии, сидела императрица. Женщина с лицом, выточенным из слоновой кости, и глазами цвета зимнего утра. Её платье было шедевром портновского искусства, тёмно-синим, расшитым серебряными нитями, но оно висело на ней, как на вешалке. Она не ела. Она сидела абсолютно неподвижно, взгляд её был направлен куда-то в пространство над моим левым плечом, будто на его месте была пустота, досадное пятно на безупречной картине её мира. Она дышала так тихо, что почти не было заметно, и её полное, демонстративное игнорирование моего присутствия было красноречивее любых слов. Я был для неё не человеком, не избранником дочери, а ошибкой протокола, неприятным запахом, который придётся терпеть.

И посередине этой немой, роскошной пытки — я. На столе передо мной стояли блюда, каждое из которых выглядело как художественное произведение: запечённый фазан в перьях, желе из редких ягод, сверкающее прозрачностью, овощи, вырезанные в виде фантастических цветов. Но всё это казалось несъедобным, бутафорским, частью декорации к спектаклю под названием «Вечерняя пытка новичка». Вилки и ножи лежали параллельными линиями, расстояние между которыми, я был уверен, регламентировано дворцовым уставом. Даже хрустальный бокал для воды стоял так ровно, что, казалось, его положение выверяли лазерным уровнем.

В дальнем конце зала, в тени колонн, стояли слуги. Неподвижные, как статуи в ливреях, они сливались с интерьером. Их присутствие не было утешительным — это были глаза и уши, часть этой давящей системы. Они ждали малейшего знака, малейшего нарушения ритма, чтобы зафиксировать его в памяти и, возможно, донести.

Атмосфера была натянутой, как струна перед разрывом. Тишина стояла не комфортная, а густая, звенящая, наполненная невысказанными вопросами, осуждением и холодной оценкой. Воздух, казалось, сопротивлялся каждому моему движению, каждой попытке сделать глоток воды. Я чувствовал, как напряжение исходит от императора волнами почти осязаемого давления, как ледяное безразличие императрицы создавало зону отчуждения вокруг неё, и как нервная, скованная энергия Марии бьётся рядом со мной, беспомощная и растерянная. Это был не ужин. Это была первая линия фронта, и я сидел на ней в новой, неудобной форме, понимая, что каждое мое слово, каждый жест будут подвергнуты суду этого молчаливого, роскошного трибунала.

Император, не меняя выражения лица, медленно поднял свой бокал с тёмно-рубиновым вином. Звук хрусталя прозвучал слишком громко.

— Ну что ж, — его хрипловатый голос разрезал напряжённый воздух. — Начнём, пожалуй. Кушайте. Не стесняйтесь. — Последняя фраза прозвучала не как приглашение, а как приказ, за которым явно читалось: «И покажите, на что вы способны. Или на что не способны». Он отпил глоток, не спуская с меня глаз. Ожидание висело в воздухе, тяжелее свинца.

Я заставил себя поднять голову и встретить тяжёлый взгляд императора. Голос прозвучал чуть более хрипло, чем я ожидал, но достаточно чётко, чтобы его услышали в конце стола:

— Благодарю за радушный приём, Ваше Величество.

Император лишь медленно, однократно кивнул, будто отмечая галочкой в невидимом протоколе: «Основы этикета усвоил. Можешь приступать». Ни тени улыбки, ни одобрения. Просто констатация.

Я отвернулся от этого ледяного изваяния и уставился в свою тарелку. Взял вилку, механически наколол кусочек того самого фазана, который теперь казался не изысканным блюдом, а грудой опилок, и поднёс ко рту.

Скорее бы уже всё закончилось, — билась в висках единственная мысль, заглушая всё остальное. — Даже еда не лезет в горло.

Проглотить было невероятно трудно. Каждый кусок будто застревал, цепляясь за сухое нёбо, требуя усилий, чтобы протолкнуть его вниз. Я запивал водой, но и она казалась густой и безвкусной.

Тишину, нарушаемую лишь тихим звоном приборов, вдруг разрезал его голос. Негромкий, но настолько весомый, что даже воздух, казалось, замер в ожидании.

— Я посмел сделать важное заявление общественности, — произнёс император, откладывая нож и вилку и складывая пальцы домиком перед собой.

Моя вилка замерла на полпути ко рту. Я почувствовал, как Мария рядом резко, почти незаметно вздрогнула, словно от удара током. Мы синхронно подняли на него глаза. Её взгляд был полон тревожного вопроса, мой — предчувствия чего-то неминуемого.

Император выдержал паузу, давая своим словам осесть в этой гробовой тишине. Его ледяные глаза скользнули по мне, затем по Марии.

— В декабре состоится ваше венчание перед ликом богов, — он выговорил это ровно, без интонации, как зачитывал бы указ о налогообложении. — Свадьбу же можно сыграть в удобное вам время.

В тишине, последовавшей за этим, прозвучал резкий, сдавленный кашель. Не простой, а тот самый, что используют, чтобы дать понять, прервать, выразить глубочайшее несогласие, не произнося ни слова.

Это кашлянула императрица.

Все взгляды, включая ледяной взор самого императора, устремились к ней. Она отставила бокал, аккуратно прикрыла рот изящной, почти прозрачной салфеткой. Её лицо оставалось совершенной маской, лишь легкая краска возмущения выступила на высоких скулах.

— Извините, — произнесла она сухо, голосом, в котором не было ни капли настоящих извинений. Она сделала небольшой, чисто символический глоток вина, а затем устремила свой холодный, отстранённый взгляд на композицию из овощей на собственной тарелке, будто в ней было заключено решение всех мировых проблем.

Тишина после кашля императрицы была взрывоопасной. Мария, сидевшая до этого скованно, внезапно выпрямилась. Её голос, когда она заговорила, звучал тихо, но с той самой стальной ноткой, которую я слышал раньше — ноткой принцессы, знающей свою цену и границы.

— Ваше Величество, — начала она, глядя прямо на отца, — такие вопросы должны обсуждаться напрямую со мной и моим будущим супругом.

Император медленно повернул к ней голову. На его губах появилась улыбка. Не тёплая, не отеческая. А та самая, хитрая и оценивающая, которую я видел в больнице.

— Да? — произнёс он, растягивая слово. — Прошу извинить мою торопливость. Я так был окрылён информацией, что моя дочь и граф Роберт Арканакс любят друг друга, что не смог поступить иначе, как заявить об этом на всю страну. — Он сделал паузу, и его взгляд, словно шило, перешёл с Марии на меня. — Думаю, вы тоже хотите поскорее стать ближе друг к другу. По крайней мере, перед богами. А в глазах империи можно подождать.

Это была ловушка, поданная под соусом отеческой заботы. Согласиться — значит признать его право решать за нас и эту дистанцию между «венчанием» и «свадьбой», которая звучала как отсрочка приговора. Возразить — вызвать бурю.

Мария сжала губы.

— Да, это так. Неожиданно это, — произнесла она, и в её голосе была горечь, которую она не смогла полностью скрыть.

Мне нужно было что-то сказать. Что-то, что сохранило бы лицо и не ввергло нас в ещё большую пропасть. Я заставил себя кивнуть, изобразив почтительную благодарность.

— Благодарю. Мне приятно осознавать, что император лично поддерживает и счастлив нашему союзу.

Из-под стола, сквозь толстую ткань моих новых штанов, донеслась резкая, точечная боль. Мария ущипнула меня. Достаточно сильно, чтобы я чуть не дёрнулся. Сообщение было ясным: «Хватит подлизываться, идиот» или, возможно, «Он не счастлив, он ставит нас в позицию». Или и то, и другое сразу.

— Вот и отлично, — удовлетворённо заключил император, как будто только что поставил галочку в самом важном пункте повестки. Его взгляд скользнул к жене. Императрица сидела всё так же неподвижно, её поза была воплощением ледяного, молчаливого отвращения. Казалось, она силится не смотреть в нашу сторону, чтобы её не вырвало от этого спектакля.

— Граф, — император вернулся ко мне, и его тон снова стал деловым, тяжёлым. — Думаю, ты уже слышал о том, что происходит сейчас в империи.

— Да. Слышал, — ответил я, откладывая вилку. Аппетит окончательно испарился. — Вы о культе?

— Именно. Культисты начали активничать, и нет сомнений, что бешенство чудовищ — их рук дело. Потому в империи сейчас неспокойно. Но, — он сделал акцент, и в его усталых глазах вспыхнула та самая странная, хитрая искра, — это значит, что многие дома объединятся и будут благодарны императорскому дому за нашу защиту. Так что, может быть, назойливость многих спадёт. Особенно тех, кто занимает нейтральную позицию.

Проклятье! — пронеслось в голове. — Он явно намекает на Бладов. На Лану и её отца, могущественного герцога, который до сих пор занимал выжидательную позицию и чьи интересы теперь сталкивались с императорскими из-за меня. Император не просто констатировал факт. Он демонстрировал рычаг давления и смотрел, пойму ли я намёк.

Я натянул улыбку, которая должна была выглядеть как понимание и согласие.

— Согласен. Надо брать во всём плюсы.

— Именно, — улыбнулся в ответ император, но его глаза, эти ледяные, всевидящие щели, буквально сверлили меня, выискивая фальшь, страх или, что хуже, неповиновение.

Остаток ужина прошёл в этой мрачной, вымученной атмосфере. Императрица так и не произнесла ни слова, её молчание было плотной, непроницаемой стеной. Мы же с императором вели разговор на отстранённые темы: о состоянии дорог в северных провинциях, о новых налогах на магические артефакты, о предстоящем смотре войск. Каждая его фраза была проверкой. Каждый вопрос — «А как Вы считаете, граф?», «Ваше мнение?», «С чем это связано, на Ваш взгляд?» — заставлял мозг лихорадочно работать, взвешивая каждое слово, чтобы не сказать лишнего, не высказать наивного суждения, не попасться в очередную логическую ловушку.

К концу трапезы у меня начало ныть в висках, будто тиски медленно сжимали череп. Я был безумно, почти истерически счастлив, когда последнее блюдо было унесено, и император, отпив финальный глоток вина, медленно поднялся.

— На сегодня достаточно, — произнёс он, бросая на нас общий, ничего не выражающий взгляд. Императрица встала рядом с ним, всё так же избегая смотреть в нашу сторону. Они удалились из зала — две одинокие, могущественные фигуры, погружённые в свои мысли и оставившие после себя воздух, пропитанный напряжением и невысказанными угрозами.

Когда дверь за ними закрылась, я позволил себе обмякнуть на стуле, издав долгий, стонущий выдох.

— Ты справился, — тихо сказала Мария. Её голос прозвучал устало, но с оттенком одобрения.

Я закрыл глаза, потирая виски.

— Убей меня…

— Нет. Ты мне ещё нужен, — парировала она, и в её голосе послышалась знакомая, язвительная нотка. Я открыл глаза и увидел на её лице слабую, усталую улыбку. В ответ я тоже невольно улыбнулся, почувствовав странное, тёплое облегчение от того, что она здесь, что она на моей стороне в этой битве.

Одно радует, хоть Мария тут за меня. Мы с ней в одной лодке, — пронеслось в голове. Но почти сразу же за этим пришла холодная, трезвая мысль, отрезвляющая, как удар ледяной воды: Хотя… нет. Она просто заинтересована во мне. Как в инструменте, как в щите, как в части своего плана. Так что расслабляться не стоит.

Это осознание не сделало ситуацию легче. Но оно, по крайней мере, возвращало твёрдую почву под ноги. В этом мире иллюзий не было места. Были только интересы, союзы и цена, которую ты готов был за них заплатить.