Маркатис 3. Курс 1. Ноябрь

22 ноября. 10:00

Она вошла, как вихрь, затянутый в тугой корсет долга. Дверь распахнулась, пропустив её строгую фигуру в сдержанном платье цвета стальной латыни, и захлопнулась, отсекая внешний мир. Мария не приблизилась. Она остановилась посреди комнаты, скрестив руки на груди. Под глазами залегли тени, губы были плотно сжаты. От неё веяло холодом и камнем.

— Мне сообщили, что ты в курсе нового распорядка, — начала она без предисловий, её голос был ровным, лишённым тембра. — Это необходимая мера. Ситуация на границах ухудшается, а Блады… Они не уехали. Затаились в своих городских апартаментах. Любой твой шаг за пределы дворца будет расценен как провокация. Ими или моим отцом. Ты понимаешь?

Она смотрела куда-то мимо моего плеча, отказываясь встречаться взглядом.

— Понимаю, — ответил я, не двигаясь с места у окна. — Понимаю, что ты изменилась. Стоило нам попасть в эти стены, и ты стала другой. Как будто подменили.

Это задело её. Её плечи чуть напряглись, но голос остался ледяным.

— Я всегда была такой, Роберт. Просто раньше тебе не нужно было это видеть. То, что ты видел… — она на мгновение запнулась, и в её глазах мелькнуло что-то болезненное, — я хотела быть нежной. Заботливой. Но у меня есть долг. Обязанности. И учитывая нашу… мою будущую позицию, матриархат, который обязывает меня править, а не подчиняться чувствам… это обязывает меня быть суровой. Холодной. Ты мог бы просто встать на мою сторону. Проявить понимание. Ласку.

Последнее слово прозвучало почти как мольба, зажатая между железными тисками её тона.

Я усмехнулся. Сухо, без тепла.

— Ласку? Чтобы стать лапочкой, который тихо и мирно сидит в покоях, ждёт твоего возвращения и гладит по головке, когда ты соизволишь кинуть ему кость внимания? Нет, Мария. Я тебе не игрушка. И не верный пёс.

Её сдержанность лопнула. Это произошло мгновенно. Она резко повернулась к столу, где стоял недопитый фарфоровый чайник, схватила его и со всей силы швырнула в стену. Хрупкий фарфор разлетелся с оглушительным, яростным звоном, обдав пол осколками и тёмными брызгами.

Она обернулась ко мне, грудь высоко вздымаясь от гнева. В её глазах бушевала буря — ярость, обида, отчаяние.

— Разве я не идеальна во всём⁈ — выкрикнула она, её голос сорвался на высокой ноте. — Разве я в чём-то тебя ущемляю? Дала тебе титулы, власть, защиту! Что тебе ещё нужно⁈

Я сохранял ледяное спокойствие, хоть каждый нерв внутри был натянут как струна.

— Свободы, — ответил я просто, тихо, но так, чтобы каждое слово прозвучало чётко. — Мне нужна свобода. Не та, что дарована по милости, а та, что берут. И я её возьму. С тобой или вопреки тебя.

Мы смотрели, измеряя друг друга взглядами. В её глазах что-то надломилось. Гнев сменился чем-то худшим — ледяным, безнадёжным пониманием. Она резко кивнула, как будто ставя точку в бессмысленном споре, развернулась и вышла, хлопнув дверью. Её шаги затихли в коридоре быстрее, чем стих звон разбитого фарфора в ушах.

В комнате, словно из-под земли, возникла Оливия. С тряпкой и совком в руках, она молча принялась убирать осколки, её движения были быстрыми и ловкими.

— Она не со зла, — тихо проговорила она, не глядя на меня. — На её плечах… очень много лежит.

— И что? — спросил я, глядя в окно на серое небо. — Предлагаешь понять и смириться?

Оливия замерла на мгновение.

— Не мне предлагать, граф.

— Эти новые законы… этот матриархат, — продолжил я, и голос мой наполнился горькой горечью. — Они рознятся со всем. С логикой. С человеческой природой. Если так дальше пойдёт, империя не рухнет от культистов или Бладов. Она рухнет изнутри. Сгниёт. К чему он вообще? Ради чего весь этот цирк?

Оливия подняла последний крупный осколок, её пальцы осторожно обхватили его.

— Чтобы сохранить власть, — сказала она просто, без эмоций. — И фамилию императорского дома. Только и всего.

Я фыркнул, и в этом звуке было всё презрение, которое я сейчас чувствовал.

— Молодцы. Из-за этого они губят жизни. Свои. Чужие. Мою.

Оливия ничего не ответила. Она лишь донесла осколки до двери, склонилась в почтительном реверансе и исчезла, оставив меня наедине с запахом разлитого чая и холодным осознанием: война была повсюду.