Маркатис 3. Курс 1. Ноябрь

14 ноября. Скрытая сцена

РАЗБЛОКИРОВАНА СКРЫТАЯ СЦЕНА. ДЛЯ ВАС, ЧИТАТЕЛИ.

Тихий внутренний дворик Академии, тот, что за северным крылом библиотеки, был забыт всеми. Сюда не доносился гул голосов из столовой, не залетали мячи с поля для «Горячего Яйца». Только ветер шелестел пожухлой листвой, да старый каменный фонтан, давно замолкший, стоял как немой страж. Именно сюда, в это царство осеннего увядания и тишины, пришёл Громир.

Он шёл неспешно, его тяжёлые сапоги глухо стучали по выщербленной плитке. Его обычно открытое, веснушчатое лицо было странно отрешённым, взгляд уставшим. Он дошёл до скамьи из тёмного, почти чёрного дерева, стоявшей спиной к стене, и тяжело опустился. Скамья слегка скрипнула под его весом. Рядом лежало несколько жёлтых листьев, принесённых ветром.

Громир положил свои большие, сильные руки на колени и уставился в пространство перед собой. А точнее — на пустующее место рядом. Место, где всегда, с самого первого дня, сидел он. Эля. Та, кто своим бесшабашным смехом, дерзкими выходками и неистребимой верой в «авось» превратила серые академические будни в головокружительное приключение. Кто заставила поверить, что даже «пустышка» может стать центром вселенной.

Тишина давила на уши, и в этой тишине его собственный голос прозвучал глухо, неуверенно, будто он боялся, что его услышат стены.

— Всё это было ложью, да?

Вопрос повис в холодном воздухе, не находя ответа. Никто не отозвался. Только ветер чуть сильнее закружил листву у его ног.

Громир опустил голову. Его плечи, обычно такие квадратные и уверенные, слегка ссутулились.

— Видимо, так, — прошептал он уже самому себе. — Но… мне так не хватает тебя… Эля…

Он замолчал, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Голос стал тише, сдавленнее, полным горького недоумения перед самим собой.

— Знаю… почему же я скучаю по тебе?

Он знал. Потому что любовь, та самая, простая и честная, что зародилась в этом коридоре. Она была настоящей. И её теперь не было. Осталась лишь пустота на скамье, в комнате, в самой жизни, которую нечем было заполнить.

Глубокий, тяжкий вздох вырвался из его груди, похожий на стон. Он поднялся со скамьи, движением медленным и обречённым, словно на него вдруг навалилась невидимая тяжесть. Не оглядываясь на проклятое пустое место, он развернулся и пошёл прочь. Его широкая спина казалась невероятно одинокой в этом пустынном дворике.

А за углом, в глубокой тени арки, ведущей в крытую галерею, стояла она. Эля. Прижавшись спиной к холодному камню, она наблюдала, как его крупная фигура удаляется. Она видела его сгорбленные плечи, его медленную, усталую походку. Видела, как он прошёл мимо, не заметив её, погружённый в свои тяжёлые думы.

Когда он скрылся из виду, её собственные плечи дрогнули. Она опустила глаза, уставившись в трещину на плиточном полу. Длинные ресницы отбрасывали тень на бледные щёки. В горле встал ком.

— Я… я тоже скучаю… — выдохнула она так тихо, что слова растворились в шепоте ветра ещё до того, как достигли её собственных ушей.

Затем она резко, почти яростно, затрясла головой, словно отгоняя наваждение. Волосы, собранные в её фирменный строгий хвост, хлестнули по воздуху.

— Чушь, — прошипела она уже твёрже, с привычной, ледяной строгостью, обращённой к самой себе. — Всё это… чушь.

Она оттолкнулась от стены, выпрямилась, приняв свою обычную, безупречную осанку. Ни тени сомнения, ни капли слабости. Лишь холодная решимость и сталь в глазах. Сделав последний беглый, ничего не выражающий взгляд в сторону, где только что сидел Громир, она развернулась и пошла в противоположную сторону — чётким, быстрым, неумолимым шагом. Её силуэт растворился в полумраке длинного коридора, будто её и не было. Будто это был всего лишь мираж, порождённый осенним ветром и чьей-то одинокой тоской.