Маркатис 3. Курс 1. Ноябрь

20 ноября. 10:00

Я стоял посреди палаты в простых, купленных Оливией штанах и тёмной футболке, чувствуя себя как школьник, вызванный к директору за прогул. Оливия металась рядом, её пальцы нервно перебирали складки её скромного платья.

— Это всё моя вина, господин, — причитала она шёпотом, но так, чтобы я слышал. — Мне следовало подумать о парадном костюме. Встреча с императором, а Вы… простите меня.

— Всё в порядке, Оливия, — успокаивал я её, хотя сам понимал, что выгляжу более чем неподобающе. — Он решил появиться внезапно. Никто не мог предположить.

Мария стояла рядом, выпрямившись в струнку. На ней было элегантное платье, подобающее для утреннего приёма, но её пальцы были так крепко сцеплены, что костяшки побелели. Она смотрела на дверь, и в её обычно спокойных глазах читалась редкая, почти детская тревога.

Дверь открылась без стука. Не потому что стучать не стали, а потому что её распахнули с той стороны. Вошёл он.

Император. Отец Марии. Он был высок, сутуловат от лет и бремени власти, но в его осанке чувствовалась стальная пружина. Лицо — жёсткое, с резкими чертами, прорезанное глубокими морщинами, особенно вокруг рта, сжатого в тонкую, неодобрительную линию. Густые седые усы и такая же седая, коротко подстриженная щетина на щеках. Но больше всего поражали глаза — цвета старого льда, усталые, но пронзительные, всевидящие. На нём был не парадный мундир, а строгий тёмно-серый костюм военного покроя, без излишеств, но на лацкане крошечным холодным огнём горела золотая императорская регалия — стилизованный орёл, сжимающий молнию.

За ним, на полшага сзади, вошли двое. Мужчины в такой же, но более скромной форме, с рядами орденских планок на груди. Оба были в годах, с лицами, которые когда-то, возможно, были красивыми, а сейчас напоминали вымытые дождём утёсы — острые скулы, глубоко посаженные глаза с синевой под ними, свидетельствующей о хроническом недосыпе и колоссальном стрессе. Министры. Или генералы. Или и то, и другое сразу. Они выглядели так, будто не спали со дня катастрофы.

Император остановился в двух шагах от меня. Воздух в комнате стал густым, как кисель. Мария, Оливия и я синхронно склонили головы в поклоне. Я смотрел в пол, чувствуя, как его тяжёлый, оценивающий взгляд скользит по моей простой одежде, по лицу.

Чего он так смотрит? — пронеслось в голове вихрем. — Как на ошибку в отчёте? Как на подозреваемого? Или… как на сына, который наконец-то явился на семейный ужин в заляпанной грязью рубахе? Или на того…кто изменяет его дочке…

— Встаньте, — раздался его голос. Он был негромким, хрипловатым от усталости и табака, но каждое слово в этой тишине звучало как стук бубенчиков Сквиртоника.

Мы подняли головы. Воздух казался хрустальным, готовым треснуть от любого слова.

— Приветствуем Вас, Ваше Величество, — произнесла Мария тонким, но чётким голосом, каким её учили говорить с отцом-императором.

Он не повернул к ней головы. Не моргнул. Его ледяной взгляд был прикован ко мне, словно игла компаса к северу.

— Так это ты, — бросил он. Не вопрос. Констатация.

Мой мозг лихорадочно искал ответ.

— Кто «я»? — спросил я, и тут же понял, как это звучит глупо.

Император медленно, преувеличенно медленно, поднял седую бровь. Вокруг его глаз собрались ещё более глубокие складки.

— Ты не знаешь, кто ты? — его голос стал тише, отчего стало ещё страшнее.

— Знаю, — выдавил я, чувствуя, как по спине бежит холодный пот.

— А чего спрашиваешь? — нахмурился он, и в этом нахмуривании была вся тяжесть имперского терпения, иссякающего по каплям.

— Я не это имел в виду, — попытался я поправиться, но звучало это уже как жалкое оправдание.

— Хм. Ты меня уже утомил, — фыркнул император, и в этом звуке было столько презрительной усталости, что моё сердце ёкнуло. — Так это ты… Дарквуд… ах, извиняюсь. Арканакс.

— Да. Это я, — подтвердил я, стараясь держать спину прямо. — Благодарю за титул и земли.

Он снова поднял ту же бровь, будто удивляясь моей наглости.

— Меня? — спросил он, растягивая слово.

— Вас, — повторил я, уже ненавидя этот диалог.

— Квас, — вдруг произнёс император абсолютно серьёзно, смотря мне прямо в глаза.

Я застыл. Полный ступор. Мозг отказывался обрабатывать это слово. Это намёк? Код? Оскорбление на старом диалекте? Или он просто… проверял мою реакцию на абсурд? Я молчал, не в силах выжать из себя ни звука, чувствуя, как под взглядом двух министров и самого императора я таю, как восковая фигурка у огня.

— Отец… — робко, но решительно произнесла Мария, делая маленький шаг вперёд, будто пытаясь заслонить меня собой.

— Тише, — отрезал император, не удостоив её взглядом. Его глаза не отпускали меня. — Я беседую. Мне интересно узнать, что за человек стоит передо мной.

В этих словах не было любопытства. Была холодная, хищная оценка. Как будто он рассматривал не живого человека, а странный, возможно, опасный экспонат, который неожиданно оказался в его коллекции.

— Обычный снаружи. Разносторонний внутри, — выдавил я, чувствуя, как это звучит претенциозно и глупо, но отступать было уже некуда.

Император склонил голову набок, как бык перед незнакомым предметом.

— Шоколадный батончик с нугой и орешками? — спросил он с абсолютно невозмутимым лицом.

В углу комнаты Оливия, кажется, перестала дышать. Мария снова не выдержала.

— Отец!.. — её голос стал выше от отчаяния.

Император наконец-то перевёл на неё свой ледяной взгляд.

— Дочь, ну что он несёт? — спросил он, как будто я только что прочитал лекцию о квантовой магии на древнем диалекте.

— Отец, ты же специально так делаешь! — топнула ножкой Мария, и в этом жесте было столько детской обиды, что даже суровые министры чуть не дёрнулись. — Он же подумает…

— Что император — слабоумный старик, который забыл, как вести приличную беседу? — закончил за неё император, медленно переводя взгляд на двух своих спутников.

Те, как по команде, синхронно и очень выразительно замотали головами. Их лица при этом оставались каменными масками профессиональных страдальцев.

Затем этот тяжёлый, оценивающий взгляд снова упал на меня.

— Я… ничего не говорил, — произнёс я тихо, глядя куда-то в область его строгого галстука, понимая, что лучшая тактика сейчас — полная нейтральность и отсутствие любых, даже мысленных, оценок.

Император несколько секунд молча смотрел на меня. Тишина в палате стала абсолютной, звенящей. Потом уголок его рта, скрытый усами, дёрнулся. Не в улыбку. В нечто среднее между судорогой и признаком какого-то внутреннего, весьма мрачного, заключения.

— Как скажешь, «ничего», — наконец произнёс он, и в его голосе вдруг исчезла вся шутливая (если это можно было так назвать) абсурдность. Он стал плоским, деловым, смертельно усталым. — Ладно. Хватит игр. Ты жив. И в более-менее целостном состоянии, судя по докладам врачей. Это хорошо. Потому что теперь у меня к тебе есть вопросы. Серьёзные вопросы. И отвечать на них ты будешь без этих… поэтических сравнений с кондитерскими изделиями. Понятно?

— Да, — ответил я, собравшись с мыслями.

— Верен короне?

— Да.

— Любишь мою дочь?

Я почувствовал, как Мария рядом чуть замерла.

— Да.

Император медленно моргнул, не отрывая от меня ледяных глаз.

— Умеешь говорить что-то, кроме «да»?

— Да… ох… — я поймал себя, чувствуя, как попадаюсь в ловушку. — То есть… могу.

— Чудно, — сухо, без тени улыбки, констатировал он. — В этом мы убедимся. И разговор наш продолжится. Позже. Наедине.

С этими словами он резко, без каких-либо церемоний, развернулся на каблуках своих начищенных сапог и вышел из палаты. Его тень, а за ней и две другие — министров, виновато и важно — проследовали за ним. Дверь закрылась с тихим, но весомым щелчком.

Я несколько секунд просто стоял, уставившись в пустое место, где он только что был, затем медленно перевёл взгляд на Марию.

— Это… что сейчас было? — спросил я, чувствуя себя так, будто меня только что прокатили через магическую мясорубку, настроенную на режим «абсурд».

Мария тяжело, с облегчением вздохнула и провела ладонью по лбу.

— Забудь. У него сегодня… хорошее настроение. Он так… развлекается. Получает какое-то извращённое удовольствие, видя, как человек перед ним пытается сохранить серьёзность и официальность, а он в это время говорит полную белиберду. Он же император. Ему никто не посмеет указать на это. Но… — она посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло что-то вроде извинения и усталой нежности, — это, как ни странно, хороший знак. С посторонними, с теми, кого он не допускает даже на пушечный выстрел, он так себя не ведёт. Он холоден, вежлив и смертельно опасен. Значит… ты ему небезразличен. Как минимум, как проект моей будущей жизни.

— А он… — я замялся. — Ладно. Сделаю вид, что я всё понял и у нас было небольшое недопонимание из-за моего… состояния.

— Спасибо, — искренне сказала Мария. — И будь готов. Он теперь может врываться так в любое время. Особенно если будет надеяться застать нас… ну… за каким-нибудь интимным процессом. Целующимися, например.

— Зачем ему это? — я искренне не понимал.

— Чтобы убедиться, что у нас «всё хорошо» по-настоящему, — усмехнулась она, но усмешка была грустной. — У меня был… один подобный случай в прошлом.

— У тебя был парень? — удивился я.

— Нет! — она возмущённо топнула ногой, но беззлобно. — Я… курила запрещённые травы в оранжерее в четырнадцать лет. Он как-то застал. И потом ещё месяца три периодически «забывал» перчатки в той самой оранжерее, заходя туда без предупреждения. Видимо, надеялся снова поймать.

— Ах ты… безобразница, — не удержался я от улыбки.

— Да, я плохая девочка, — с наигранным раскаянием согласилась она, и в этот момент её пальцы осторожно, почти незаметно, нашли мою руку и взяли её. Её прикосновение было тёплым и немного неуверенным. А я… я не решился её отпустить. В этой странной, вывернутой наизнанку реальности её рука в моей казалась одной из немногих по-настоящему твёрдых и простых вещей.