Маркатис 3. Курс 1. Ноябрь

21 ноября. 18:00 — Вечер

Ужин подали в личные покои Марии, на небольшой стол у камина. Огонь потрескивал, отбрасывая неверные тени на стены, но не мог прогнать могильный холод, витавший в воздухе. Мария вошла без предупреждения. Дверь открылась и закрылась бесшумно, и она возникла в рамке освещённого проёма, словно призрак.

Она выглядела не просто уставшей. Она выглядела истощённой. Под глазами лежали тёмные, почти синие тени, кожа была непривычно бледной, но губы сжаты в узкую, бескомпромиссную линию. Она сбросила тяжёлый, расшитый гербами плащ прямо на пол — жест несвойственный, почти истеричный — и прошла к столу, не глядя на меня. Её движения были резкими, отточенными, как у хищницы, загоняющей себя в угол. В ней не осталось и следа утренней неловкости или вчерашней податливости. Только сухость и аристократическая надменность.

Мы сели. Звон ножа о тарелку резал тишину. Она ела методично, не ощущая вкуса, её взгляд был устремлён в какую-то точку в пространстве за моим плечом, где, видимо, разворачивались баталии Изумрудного зала.

Я отложил вилку. Звук заставил её веки дрогнуть.

— И что, Блады здесь? — спросил я прямо, без предисловий.

Мария не сразу ответила. Она дорезала кусок мяса, положила нож и вилку параллельно, с математической точностью. Потом подняла на меня глаза. В них не было ничего знакомого — ни насмешки, ни стыда, ни скрытой теплоты. Только плоское, отполированное до блеска зеркало политической целесообразности.

— Да. Они предъявили права на тебя, — её голос был низким, безжизненным. — Ссылаясь на старую привязанность и отсутствие официального расторжения ваших… отношений. Отец отказал.

Она сделала паузу, взяла бокал с водой, но не отпила, просто сжала хрусталь в пальцах так, что костяшки побелели.

— Герцог назвал это похищением и нарушением вассальной клятвы. — Она произнесла это с лёгким, леденящим презрением, будто цитируя глупость. — Это уже не про тебя, Роберт. Это прецедент. Кто имеет власть над тобой — твой сюзерен или императорская семья?

Всё было ясно, чётко разложено по полочкам. Я был предметом спора. Активом. Я почувствовал, как внутри закипает что-то горькое и беспомощное. Но больше всего сейчас меня волновало не это.

— А Лана? — спросил я, и моё собственное спокойствие удивило меня.

И тут ледяная маска дала трещину. Не та, что с утра — стыдливая и ранимая. Нет. Это был внезапный, яростный взрыв магмы из-под ледника.

— Она стояла рядом с отцом и смотрела на меня, как будто я украла у неё игрушку! — слова вырвались с такой силой, что она будто подавилась ими. Глаза её вспыхнули чистым, неразбавленным огнём ревности и оскорблённой гордости. В этой вспышке я на миг увидел ту самую девушку, которая могла закатить истерику из-за сплетен или сгореть от стыда. — Она не сказала ни слова, но её взгляд…

Мария резко вдохнула, откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Когда она открыла их снова, огонь был потушен. Заменён тем же ледяным, неумолимым рассудком. Но я видел — её рука, лежавшая на столе, чуть дрожала.

— Неважно, — выдохнула она, и голос снова стал плоским. — Решение принято. Венчание в декабре. Бладам предложены компенсации — земли, титулы для младшей ветви. Они отказались. Теперь они в своих покоях. Конфликт не разрешён, он заморожен.

Она снова взялась за нож и вилку, но есть уже не могла. Она просто водила кусочком мяса по тарелке, её взгляд снова стал отстранённым. В этой её подавленной ярости, в этой дрожи, в этом «неважно», которое прозвучало как отчаянная попытка убедить саму себя, я увидел не только политика. Я увидел девушку, которая только что осознала, что её «завоевание» — ненадёжно. Что за него придётся бороться не только протоколом, но и чем-то другим. И что она, возможно, готова на это. Ценой любой.

— Значит, я твой трофей, — констатировал я тихо, без упрёка. Просто как факт.

Она взглянула на меня. И в этот миг в глубине её усталых, ледяных глаз мелькнуло что-то иное. Быстрая, почти неуловимая тень боли, а за ней — упрямая, железная решимость. Нежность? Нет, не то слово. Скорее — собственничество, замешанное на отчаянном желании удержать то, что, как она теперь понимала, могло быть отобрано. Не государством, не отцом, а другой женщиной, чьё молчаливое присутствие в этом дворце било по её гордости сильнее любых юридических аргументов.

— Ты — мой будущий муж, — поправила она, и в её голосе впервые за весь вечер прозвучала какая-то неуверенность, тут же подавленная. — И этим всё сказано. Больше ничем. И ничьим.

Она отодвинула тарелку и встала. Её фигура в сумерках казалась хрупкой и несгибаемой одновременно.

— Мне нужно закончить бумаги. Не жди меня. — Сказав это, она повернулась и ушла в свой кабинет, закрыв дверь с тихим, но окончательным щелчком.

Я остался один перед остывающим ужином и потухающим камином. В её словах была угроза. В её взгляде — вызов. И где-то на самом дне, под всеми этими слоями льда и стали, — тлеющий, испуганный огонёк, который боялся потерять то, что едва успел почувствовать. Битва за меня перешла в открытую фазу. И Мария только что дала понять, что отступать не намерена. Ни перед Бладами, ни перед своим отцом, ни передо мной. Ценой будет всё.

Я сидел в кресле у потухающего камина, слушая, как за дверью кабинета Марии шелестят бумаги. Этот звук был похож на шуршание хитиновых крыльев — мерзкий, механический, непрерывный. В голове, будто на двух полюсах, стояли два образа. На одном — холодная, отточенная сталь Марии, её взгляд, в котором мелькала не то ярость, не то отчаянная решимость удержать любой ценой. На другом — молчание Ланы в коммуникаторе, пустое и зловещее, за которым стояла вся мощь её разъярённого отца и его открытый вызов короне.

Я — приз. Поле боя. Разменная монета в игре титанов.

Бессилие. Оно заполняло меня, как тяжелый, ядовитый газ. Никто — ни император в своем ледяном величии, ни Мария в ее стальной решимости, ни герцог Блад в его яростном ультиматуме — не спрашивал, чего хочуя́. Моё мнение было пылью под ногами слонов, которые готовились к схватке. И в этом была смертельная опасность.

Я провел рукой по горлу. Оно было открыто. Совершенно. Один неверный шаг, одно проявление собственной воли, и…

И они решат, что я слишком опасен.

Мысль пронеслась ледяной иглой по позвоночнику. Мадам Вейн предупреждала: мой дар уникален, непредсказуем, связан с волей и вероятностью. Император, жаждет его заполучить. Пока я покорная пешка, меня терпят. Но если я покажу зубы, попытаюсь вырваться из этой разложенной на столе партии… Что помешает им устранить угрозу? Тихая смерть в роскошных покоях. Несчастный случай. Враги империи. Они легко найдут причину. Горло открыто, и нож уже где-то рядом, просто я его не вижу.

Нужно было что-то предпринимать. Сидеть и ждать, пока меня разорвут на части в этой тихой войне — значит подписать себе смертный приговор. Но и действовать в лоб — самоубийство.

Значит, нужно играть. Мысль оформилась четко и холодно. Не по их правилам, где я лишь фигура. Нужно создать свои. Нужны союзники, информация, рычаги. Оливия — начало, но это капля в море. Нужно понять двор изнутри, найти трещины в этом монолите. И, самое главное, нужно обуздать свой дар. Не для них. Для себя. Чтобы он стал не потенциальной причиной моей гибели, а оружием в моих руках. Пока что я слепой со взведённым арбалетом в темной комнате.

Дверь кабинета открылась, и Мария вышла. Она даже не взглянула в мою сторону, прошла прямо в спальню. Я подождал несколько минут, погасил последние свечи и последовал за ней.

Она уже лежала, повернувшись к стене, одеяло туго натянуто, как саван. Я лег с другого края, и между нами образовалась пропасть шириной в целый матрас, холодная и непреодолимая. Интимность утра, та хрупкая близость, была растоптана, уничтожена грубым вмешательством большой политики. Теперь мы были всего лишь сторонами сделки: она давала мне защиту и статус, а я — свое имя и лояльность. И ничего больше.

Тишину разрезал её голос, сухой и безжизненный, обращенный к стене:

— Завтра будет ещё хуже. Готовься. И не пытайся с ней связаться. Всё отслеживается.

Затем последовал отчётливый, демонстративный шорох — она отодвинулась от меня ещё на несколько сантиметров, к самому краю кровати. Жест был кричаще ясным: баррикада возведена. Границы обозначены.

Я не ответил. Просто лежал в темноте, глядя в потолок, чувствуя, как холод от её спины доходит и до меня. Но внутри, под этим холодом, уже начинал разгораться новый огонь — не страсти и не нежности, а холодной, расчётливой решимости. Марионеткой я оставаться не буду. Но чтобы перерезать нитки, нужно сначала найти того, кто их держит. И убедиться, что в моих руках есть нож.

Завтра. С завтрашнего дня я начинаю свою игру. Очень осторожную. Идеально лояльную. Но свою.