Маркатис 3. Курс 1. Ноябрь

17 ноября

Мы проснулись, как обычно, под вой будильного звона, позавтракали в шумной столовой, где Громир успел съесть порцию за троих, и теперь возвращались в комнату за учебными сумками перед практикой.

— Ох, практика, — кряхтел Громир, растягивая затекшие мышцы. — А потом хоть и благо — пары отменили. Новый тур по «Горячему Яйцу». Не очень люблю эту игру, но в такие моменты прям секас.

Зигги, не отрываясь от конспекта, который читал на ходу, не глядя ткнул его локтем в бок.

— Эй! Кхм… Извини, Роберт, — буркнул Громир.

— Ничего, — отмахнулся я. — Вы после практики идите сразу на игру. А я… пожалуй, загляну в Питомник. Побуду с существами. Им что-то совсем нездоровится в последнее время.

Громир нахмурился, отвлекаясь от мыслей о еде и предстоящей уборке.

— Ты уверен? Опять туда? Там же…

— Да, да, всё хорошо, — прервал я его, не желая углубляться в детали. Просто тишина, простые (относительно) звериные заботы и отсутствие придворных интриг казались сейчас раем.

Мы зашли в комнату. И замерли на пороге.

Было… божественно чисто. Солнечный свет, падающий из окна, лежал на отполированной поверхности стола, не встречая ни пылинки. Книги на полках стояли ровными рядами, по корешкам. Одежда, обычно разбросанная по стульям, исчезла (видимо, отнесена в стирку или аккуратно сложена). Даже стекло на окне блестело.

— Вау, — ахнул Зигги, снимая очки и протирая их, будто не веря глазам. — Так чисто не было даже в день нашего заселения.

В этот момент из-за угла, ведущего в нишу с полками, появилась Оливия. Она ставила на место последний, казавшийся идеально ровным, стопку учебников. Увидев нас, она не смутилась, лишь слегка склонила голову.

Громир, который уже открыл рот для очередного комментария, вдруг покраснел, как маков цвет. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел на Оливию так, будто она была не служанкой, а явившейся в наш хлев богиней порядка.

— Спасибо, Оливия, — сказал я. — Ты… лучшая.

— Пожалуйста, господин, — она улыбнулась мне.

Я решил разрядить обстановку.

— Тебя устроили достойно? Всё хорошо с комнатой?

— Да, господин, всё прекрасно. Благодарю Вас.

Тут Громир бросил на меня взгляд, полный немой мольбы. Ладно, думаю, будь что будет.

— Оливия, хочу тебя познакомить со своими друзьями. Это Сигизмунд, — я кивнул на Зигги, который тут же сделал вид, что снова погрузился в конспект, — и Громир. Мы тут в академии, так что к ним можно обращаться просто по именам.

Оливия повернулась к ним и сделал лёгкий, почтительный поклон.

— Хорошо. Рада знакомству.

— И я… очень… рад, — запыхтел Громир, и, кажется, забыл, как дышать. Он судорожно схватил свою сумку, которая валялась у двери (видимо, Оливия сочла её недостаточно важной для уборки, или просто не успела), и вылетел из комнаты, как ошпаренный, оставив за собой лишь дуновение ветра и смущённое молчание.

Зигги медленно покачал головой, глядя на захлопнувшуюся дверь.

— Чувствую, что даже с алтаря он сбежит. Утешать невесту и ловить его, я не собираюсь.

Оливия смотрела на нас с лёгким, непонятным удивлением в карих глазах, будто наблюдала за странным, но безобидным ритуалом.

— Спасибо ещё раз, Оливия, — сказал я, подбирая свою сумку. — Можешь идти отдыхать. Отличная работа.

— Если что-то понадобится, просто позовите, господин, — кивнула она и, скользнув мимо нас, вышла в коридор. Мимо меня пролетел лёгкий, свежий шлейф — пахло чем-то цитрусовым и чистым, как после дождя.

Когда дверь закрылась, Зигги, не отрываясь от своего коммуникатора, спросил:

— А Лана не ревнует?

Я тяжело вздохнул, глядя на идеальный порядок, который вдруг показался немного стерильным и чужеродным.

— Надеюсь, что нет. Для неё служанки… это как предметы интерьера. Нужные, но не заслуживающие отдельного внимания. Гордость аристократии — тяжёлая штука, Зиг. Она просто не станет опускаться до ревности к прислуге.

Хотя, чёрт побери, в этом сумасшедшем мире я уже ни в чём не был уверен до конца.

Питомник встретил меня знакомой волной тяжёлого, многослойного запаха — едкой химии, влажной соломы, звериного пота и чего-то ещё, металлического и тёплого, что я всегда ассоциировал с кровью. Воздух здесь был густым, почти осязаемым.

Мартин, вечно нервный смотритель, возился у клетки с парой шипящих чешуйчатых тварей. Увидев меня, он так дёрнулся, что чуть не уронил ведро с мясными обрезками.

— Молодой человек! Граф! — залепетал он, поспешно ставя ведро на пол. — Вы чего?.. Сегодня же большой матч! «Огненные Лисы» против «Венценосцев»! Я думал, Вы там, на трибунах…

— Всё в порядке, Мартин, — сказал я, снимая куртку и вешая её на ржавый крюк у входа. — Если хотите, сходите на игру. Посмотрите. Я посижу с нашими подопечными, всю работу сделаю.

Лицо Мартина, обычно серое от усталости и вечного страха, вдруг просветлело. Его глаза, маленькие и запавшие, расширились.

— Правда? — прошептал он, и голос его задрожал. — Вы… Вы не шутите? Всю работу? А кормёжка? А уборка в клетке у Лютого?..

— Всё, Мартин. Всё сделаю. Идите. — Я улыбнулся, стараясь, чтобы улыбка выглядела искренней. Мне действительно хотелось, чтобы он ушёл. Чтобы побыть одному.

— Спасибо… молодой человек… спасибо, — Мартин заморгал неестественно быстро, и по его щекам побежали две грязные дорожки от слёз. Он вытер лицо рукавом засаленного халата. — Я уж и не помню… честное слово, не помню, когда в последний раз ходил на такое… Всегда тут, понимаете… нельзя их одних…

Он засуетился, сбросил свой запачканный халат, натянул какой-то потрёпанный, но чистый пиджак и, продолжая бормотать благодарности, почти выбежал из питомника, хлопнув тяжёлой дверью.

Тишина, которая воцарилась после его ухода, была особой. Её нарушали лишь тяжёлое дыхание, поскуливание, скрежет когтей по металлу и булькающие звуки из дальних вольеров. Но это была тишина от людей. Именно то, что мне было нужно.

Я остался один. Один в этом полумрачном царстве из клеток, решёток и глаз, сверкающих из темноты. Я медленно прошёл по центральному проходу, и мутные, тяжёлые мысли, которые я старался гнать от себя среди шума столовой и напряжённого молчания комнаты, наконец нахлынули в полную силу. Лана и её игры. Мария и её долг. Громир с его внезапным и таким неловким увлечением. Зигги, зарывшийся в книги, как в нору. Сигрид где-то там, с её вечным презрением. Оливия с её странной, тихой преданностью… И я посреди всего этого. С графским титулом, который не греет, с поместьем, которое не кормит, и с даром, который больше похож на проклятие, выворачивающее реальность наизнанку.

Я глубоко вдохнул. Воздух был прогорклым, с явными нотами навоза и специфической, сладковатой вонью от тел магических существ. Парадоксально, но этот отвратительный запах казался сейчас честнее и проще любого парфюма в бальных залах. Здесь всё было просто: голод, агрессия, сон, инстинкт. Никаких двойных смыслов, никаких придворных уловок.

Подойдя к бочке с кормом, я взял вилы и принялся за работу. Монотонный физический труд, знакомые, почти ритуальные действия — раздать мясо, сменить воду, вычистить подстилку. В этом был свой, горький и вонючий, но такой желанный покой. По крайней мере, на пару часов.

Я закончил последнюю клетку, швырнул вилы в пустую бочку и тяжело опустился на ящик у стены. Руки дрожали от усталости, спина ныла, но в голове наконец-то прояснилось. По крайней мере, так мне казалось.

Передохнув, я поднял взгляд. Прямо напротив, в самой дальней и крепкой клетке, сидел белый медведь. Вернее, не совсем медведь. Белоснежная шерсть, массивные лапы, но часть его тела — плечи, спина — была покрыта причудливыми, сросшимися пластинами, напоминавшими костяной панцирь. И был у него третий глаз посреди лба — матовый, мерцающий слабым перламутровым светом. Он всегда спокойно смотрел им на меня, и в его взгляде читался древний, терпеливый разум.

Сейчас третий глаз был закрыт. Исчез. Будто его никогда и не было, осталась лишь гладкая шерсть.

— А это странно, — произнес я вслух, и мой голос глухо отдался в тишине питомника.

Раньше я мог с ними разговаривать, — пронеслось в голове. — Во всяком случае, мне так казалось. Было чувство, будто мы понимаем друг друга без слов. А сейчас… словно всё это был бред. Галлюцинации уставшего мозга. Почему они молчат?

Медведь, услышав мой голос, медленно подошёл к решётке. Он не рычал, не бросался. Он смотрел своими двумя обычными, тёмными глазами, и во взгляде его было что-то… виноватое. Жалостливое. Как у пса, который набедокурил.

— Что с тобой, старик? — тихо спросил я, вставая и делая шаг навстречу.

И тогда это случилось.

Из уголков его тёмных глаз выступили густые, тёмно-алые капли. Кровь. Она не текла струйками, а будто сочилась из самих глазных яблок. А затем сами зрачки загорелись изнутри. Не метафорически. Они вспыхнули ярким, неестественным, электризующим синим светом, как два крошечных, безжалостных прожектора.

Ледяной ужас пронзил меня от макушки до пят. Я отпрыгнул назад, налетев на бочку.

— Что за чёрт⁈

Я рванулся к стеллажу с приборами, где среди хлама должен был лежать старый, но работающий диагностический сканер. Мои пальцы нащупали холодный металл рукояти.

И в этот момент из соседней клетки, где содержалось что-то бесформенное и слизкое, вырвалось толстое, покрытое присосками щупальце. Оно не тянулось ко мне. Оно с дикой, безумной силой ударило по засову своей же собственной клетки, ломая заклёпки.

Это был сигнал.

Тишину питомника разорвал рёв. Не просто рык или шипение — это был хор чистого, неконтролируемого безумия. Когти заскрежетали по металлу с удесятерённой яростью. Туша Лютого, огромного клыкастого зверя, с разбегу ударила в прутья своей клетки, от которых пошла трещина. Даже медведь, чьи глаза пылали синим адом, с тихим, леденящим душу рыком начал методично, с нечеловеческой силой раскачивать массивную решётку.

Они не пытались сбежать от чего-то. Они пытались вырваться к чему-то. Или… вырвались из себя.

У меня перехватило дыхание. Не от страха, хотя он сжимал горло холодной рукой. От осознания. Это не было случайностью. Это было спланированным, одновременным… срывом. Что-то щёлкнуло в их сознании, что-то, что заставило их забыть обо всём — о страхе, о привычке, даже о собственной природе — оставив только слепую, разрушительную ярость, подогреваемую синим огнём в глазах.

Я стоял, прижавшись спиной к стеллажу, с бесполезным сканером в руке, и смотрел, как рушится знакомый, вонючий, но понятный мир Питомника, уступая место нарастающему хаосу.

Первое существо — клыкастый уродец на шести тонких лапах — ринулось на меня, издавая пронзительный визг. Я отпрыгнул в сторону, его когти лишь черкнули по каменному полу, высекая снопы искр. Следом за ним бросилось нечто чешуйчатое, разевая пасть с рядами игольчатых зубов.

«Холод!» — пронеслось в голове, и я инстинктивно выбросил вперёд руку. Из ладони с хрустящим звуком рванулась волна инея, а в воздухе мгновенно выросла неровная, но плотная стена льда. Когти и зубы впились в неё, замедляясь, но не останавливаясь. Трещины поползли по поверхности.

Их было слишком много. Каждая клетка, каждый вольер извергал наружу обезумевшее создание. Рёв, скрежет, топот — всё слилось в оглушительный гул. Я отступал, отстреливаясь короткими ледяными шипами, сковывая лапы, но это лишь раздражало их. Я оказался загнан в угол, спиной к массивным полкам с инструментами. Пути к двери были перекрыты кольцом тварей, чьи глаза пылали той же синей безумной яростью.

И тогда он появился. Белый медведь в костяных доспехах. Его массивная туша, казалось, не шла, а плыла сквозь хаос, отбрасывая более мелких тварей в сторону. Его синие глаза-прожекторы были прикованы ко мне. Он не спешил. В его движениях была та же методичная, безжалостная ярость.

Я вжался в стену, отчаянно пытаясь собрать остатки сил для мощного защитного барьера. Нужен был купол, непробиваемая сфера изо льда. Я сосредоточился, чувствуя, как магический холод концентрируется в груди, готовый излиться наружу…

И тут в груди что-то дёрнулось. Не больно. Глухо и пусто, как будто сердце на секунду замерло, а вместо него внутри лопнул пузырь ледяного воздуха. Заклинание, уже сформированное в мыслях, рассыпалось, не дойдя до губ. Ни звука, ни жеста. Пустота.

Вместо этого я почувствовал, как холод изнутри начинает быстро разливаться по телу. Не магический инструмент, а нечто иное. Будто моя собственная кровь превращалась в ледяную жижу. Дыхание захватило. Мышцы свела судорога. Я не мог пошевелиться, не мог крикнуть. Только смотреть, как кожа на моих руках, начиная с пальцев, покрывается тонким, молочно-мутным слоем инея, который мгновенно нарастает, превращаясь в прозрачный, твёрдый лёд.

Это было не заклинание. Это было что-то вроде… рефлекса. Отчаянной, инстинктивной защиты организма, который решил, что лучший способ выжить — превратиться в лёд самому.

Лёд полз по шее, щёкам, закрывал глаза. Последнее, что я увидел перед тем, как мир погрузился в мутную белую пелену, — это огромная лапа белого медведя, занесённая для удара. Она обрушилась на меня с силой, способной переломить стальную балку.

Раздался оглушительный, звонкий удар, будто гигантский колокол. Но не было боли, не было хруста костей.

Было лишь глухое, резонирующее бд-дынь! по ледяному панцирю. Когти скользнули по гладкой поверхности, не оставив и царапины.

Моё сознание, уже наполовину отключённое холодом, не выдержало этого последнего удара-спасения. Оно оборвалось, как нить, и я погрузился в беспробудную, ледяную тьму, заточённый в собственном, непостижимым образом созданном коконе, под аккомпанемент безумного рева тварей, бьющихся о непробиваемую оболочку.

Синие, безумные глаза тварей ещё несколько мгновений пылали ненавистью, уставившись на ледяную глыбу, в которой застыл я. Когти царапали поверхность, зубы скрежетали, пытаясь вгрызться в холодную твердь. Но лед, рождённый не заклинанием, а каким-то глубинным, отчаянным инстинктом самого моего существа, оказался прочнее стали. Он не трескался, не поддавался. Он просто был. Непреодолимым, холодным, чуждым барьером.

Бешеный азарт разрушения в их воспалённых сознаниях наткнулся на невозможность. Как хищники, сломавшие зубы о скалу, они отступили. Рык медведя, полный ярости и разочарования, сотряс воздух. Он ещё раз ударил по ледяному саркофагу — тот лишь глухо отозвался, не дрогнув.

Их внимание, подогреваемое той самой синей чумой, что горела в их взглядах, переключилось. Стена. Дверь. Решётки. Свобода.

С новым, ещё более яростным рёвом они ринулись прочь, отшвыривая друг друга. Массивный Лютый с разбегу врезался в укреплённую дубовую дверь питомника. Раздался сухой, ужасающий треск — не дверь сломалась первой, а магические руны сдерживания, выжженные по её периметру. Они вспыхнули ослепительно-багровым светом и погасли, рассыпавшись на искры. Без их поддержки дерево не выдержало и следующего удара — дверь вывернуло внутрь, сорвавшись с петель.

Другие существа, помельче, но не менее свирепые, атаковали стены, в которых были вмурованы кристаллы-стабилизаторы барьеров. Звук ломающейся магии напоминал хруст льда и звон бьющегося стекла одновременно. Каждая вспышка угасающего защитного поля освещала дикую орду, вырывающуюся на волю — в коридоры академии, а оттуда — кто знает куда.

А я… я оставался в центре этого разрушенного ада. Погружённый в лед и в беспробудный, неестественно крепкий сон. Не было сновидений. Не было боли. Не было даже холода — я и был этим холодом. Лишь далёкий, приглушённый грохот, будто доносящийся из-за толстой стены, и смутное ощущение падения в бесконечную, тёмную и тихую глубину. Последним островком сознания, прежде чем оно полностью угасло, была мысль, похожая на ледяной осколок: «Что я наделал?..» Но и она быстро растаяла в наступающей пустоте.