Маркатис 3. Курс 1. Ноябрь

1 ноября

Весь этот день прошёл в странном, тягучем забвении. Я провёл его с Ланой в её комнате, в коконе из скомканных простыней и её капризов. Моя левая рука наконец-то ожила, но теперь я был её заложником в другом смысле. Я пытался уломать её хоть на какую-то ласку — поцелуй подольше, возможность прикоснуться к ней без слоя ткани. Но Лана виртуозно увиливала, отшучивалась или просто зажимала мои руки своими, давая понять, что главная здесь она.

— Просто полежим, — было её коронной фразой. И мы лежали. Я — изнывая от смеси нежности, возбуждения и полнейшего бессилия, она — наслаждаясь своей властью и теплом.

В какой-то момент, уже отчаявшись, я шепнул ей на ухо что-то крайне нескромное на тему альтернативных способов быть близкими. Лана не стала кричать. Она медленно повернула ко мне лицо, её алые глаза сузились.

— Роберт, дорогой, — сказала она сладким, как сироп, голосом. — Ты сейчас такое предложишь ещё раз, и я при всех моих «этих днях» устрою тебе такое кровопускание на лицо, что ты будешь вспоминать об оральном сексе как о чём-то невинном, вроде рукопожатия. Понял?

Я понял. Очень хорошо понял. Мы снова просто лежали.

Тем временем, за стенами этой комнаты и самой академии, в кабинетах великих домов Империи кипела работа, более напряжённая, чем в любом министерстве. Новость о наследном принце, молодом, неженатом и, что самое главное, доступном(ведь у него уже была одна фаворитка(считают Лану Блад фавориткой) — значит, практика допустима!), облетела высший свет быстрее магической почты.

Сотни отцов, матерей, дядей и тётушек склонились над пергаментами. Писцы трудились не покладая рук, составляя идеальные письма — почтительные, полные намёков на выгоду союза и, конечно же, восхваляющие неземную красоту и добродетели той или иной юной леди. К каждому письму прилагался миниатюрный портрет, часто слегка приукрашенный магией, и подробное, как военный досье, описание приданого, связей и магического потенциала невесты.

Эти письма, запечатанные гербовой сургучной печатью, укладывались в лакированные шкатулки и немедленно отправлялись с особыми курьерами прямиком в Академию Маркатис, на имя графа Роберта Дарквуда. Среди этого потока были и письма от тех, кто уже сделал свою ставку: от дома Фелес (где Жанна, не дожидаясь воли отца, уже написала трёхстраничное послание), от осторожных Шарлаттенов (где Изабелла, краснея, умоляла отца «хоть что-нибудь сделать») и, конечно, из дома Волковой — короткое, деловое и невероятно ёмкое письмо от самой Кати, которое она, впрочем, пока не решилась отправить.

А в комнате Ланы пахло её духами, моим отчаянием и тишиной, которую нарушал только её довольный вздох, когда она прижималась ко мне, безразличная к бурлящему за дверью миру, который уже готовился завалить её избранника сотнями предложений руки, сердца и немного чего-то ещё. Она просто спала, уверенная, что её пират никуда не денется, особенно когда она держит его на коротком, очень коротком поводке.