Маркатис 3. Курс 1. Ноябрь

21 ноября. 10:00–16:00

Свобода, о которой говорила Мария, оказалась самой изощрённой формой заключения. Мне было душно. Не от жары — в дворцовых покоях царил вечный, идеальный микроклимат, — а от этого всеобъемлющего, тотального контроля, обёрнутого в шёлк и вежливость.

Первым делом я попытался исследовать свои новые «владения». Я вышел из наших покоев в длинный, залитый светом коридор, украшенный гобеленами, изображавшими, как мне показалось, сцены усмирения каких-то морских чудовищ. Я прошёл шагов двадцать, наслаждаясь иллюзией самостоятельности, как из ниши возле мраморной колонны бесшумно выплыла фигура в ливрее.

— Графу угодно что-либо? — спросил мужчина с лицом вымученной учтивости. — Я могу сопровождать Вас. Библиотека находится в западном крыле, зимний сад — в северной галерее.

Это был не вопрос, а заявление. Я попробовал отшутиться:

— А если угодно просто заблудиться?

Стражник (а это был именно стражник, пусть и в одежде слуги) лишь чуть скривил губы в подобии улыбки:

— Во дворце Его Величества заблудиться невозможно. Позвольте мне быть Вашим гидом.

Так я и ходил — по бесконечным анфиладам залов, по галереям со щёлкающими под ногами паркетными звёздами, по оранжереям, где даже запах тропических цветов казался подчинённым строгому графику полива. Всюду за мной, на почтительной дистанции в три шага, следовала тень. То этот стражник, то внезапно появившаяся Оливия с озабоченным видом, якобы несшая что-то в соседнюю комнату. Пространство было огромным, но каждый его сантиметр был учтён, под контролем и наблюдаем. Я чувствовал себя экспонатом на экскурсии по самому себе — дорогим, хрупким и совершенно бесполезным.

От осмотра быстро заныла голова от обилия позолоты, стукнутых в полную силу бицепсов каменных атлантов и пугающего совершенства фресок. Я попросил отвести меня в место, где можно размяться. Мне любезно предоставили небольшую комнату в служебном крыле, некогда, видимо, бывшую комнатой для фехтования пажей. Здесь пахло старым деревом, пылью и слабым призраком пота. На стенах висели тренировочные клинки, в углу лежали матерчатые манекены. Хоть что-то, лишённое вычурности.

Я скинул парадный камзол, оставшись в простой рубашке, и начал упражнения — отжимания, приседания, растяжка. Физическая нагрузка немного рассеяла туман раздражения. Я бил по манекену, представляя то каменное лицо императора за ужином, то холодный, отстранённый профиль Марии за утренними бумагами. Но даже здесь я не был один. Дверь была приоткрыта, и в щели мелькала тень дежурного у входа.

После тренировки, обливаясь водой из простого глиняного кувшина (единственная искренняя вещь в этой комнате), я наконец вытащил коммуникатор. Экран был чист, никаких оповещений. Я набрал номер Громира. Вызов ушёл в пустоту, долго пытаясь установить связь, а затем сбросился с тихим шипящим звуком, характерным для магических помех. «Сеть нестабильна в некоторых районах столицы из-за последних событий», — вспомнились чьи-то слова. Попытка связаться с Зигги закончилась тем же. Я отправил текстовые сообщения: «Жив. Во дворце. Как вы?» Они зависли в статусе «отправляется», так и не сменившись на «доставлено».

Тогда я открыл чат с Ланой. Наша переписка была чуть сухой. Больше ничего. Я написал: «Лана. Я в порядке. В императорском дворце. Всё сложно. Отзовись». Нажал отправить. Прошла минута. Пять. Десять. Сообщение так и осталось непрочитанным, сереньким, одиноким в пустоте экрана.

Это уже не было просто раздражением. Это начало по-настоящему беспокоить. Лана не была той, кто молча смирится, что ее парень пропал, так ещё в императорском дворце. Её ярость была огненной, немедленной. Её молчание было страшнее крика. Либо с ней что-то случилось, либо… либо связь блокировали со всеми, даже с крупными домами. Мысль о том, что тонкие пальцы императорских служб могли аккуратно обрезать все его нити с внешним миром, заставила меня похолодеть внутри. Я даже представил, как Лана летит на галеоне… Надеюсь она это больше не повторит.

Я вышел из тренировочной комнаты и снова побрёл по коридорам, уже не обращая внимания на роскошь. Я смотрел в высокие окна на идеально подстриженные сады, на гвардейцев, замерших, как статуи, на своих постах. Всё здесь работало как гигантский, бесшумный механизм. И я был винтиком, который вдруг вставили не в своё гнездо, и теперь весь механизм слегка поскрипывал, стараясь его или притереть, или выбросить прочь.

Я вернулся в наши(мои и Марии) покои. Они были пусты, тихи и безупречно убраны. Даже следов утренней суматохи не осталось. Я стоял посреди гостиной, и давящая тишина звенела в ушах. Дорогой пленник. Обручённая игрушка. Политический актив. Всё, что угодно, но не человек, чьё слово что-то значит.

Тени в комнате удлинялись, сливаясь в единую сизую пелену. За окном ранний зимний вечер сгущался, заглатывая последние отсветы дня. Я стоял, прислонившись к холодному стеклу, и чувствовал, как позолоченные стены сжимаются вокруг, тихо и неотвратимо.

— Графу не угоден чай? — голос прозвучал прямо за спиной, тихий, почти призрачный.

Я обернулся. Оливия замерла в нескольких шагах, держа поднос с дымящимся сервизом. Её глаза, обычно опущенные, сейчас смотрели на меня с пристальным, почти болезненным вниманием.

— Нет, — ответил я просто. Голос прозвучал глухо, отстранённо. — Спасибо.

Она не ушла. Сделала крошечный шаг вперёд, поставив поднос на лаковый столик с такой осторожностью, будто он был из тончайшего фарфора.

— На улице… ветер с востока поднимается, — произнесла она, глядя куда-то в район моих сапог. — Говорят, к ночи будет метель. Всё занесёт. Все дороги.

Я понял намёк. «Всё занесёт» — не только снегом. Следы, голоса, любые попытки связи с внешним миром. И «дороги» — не только почтовые тракты.

— Тем лучше, — сказал я, и в моём тоне прозвучала непривычная для самого себя, ледяная аристократичная сухость. — В метели есть своя чистота. Всё лишнее скрыто. Остаётся только то, что под крышей.

Я посмотрел на неё. На этот раз она встретила мой взгляд. В её глазах не было страха. Было жгучее, фанатичное понимание.

— Под надежной крышей, граф, — тихо, но четко сказала она. — Где слышен каждый шорох. И каждый вздох.

Она склонилась в почтительном реверансе и вышла так же бесшумно, как появилась, оставив меня наедине с дымящимся чайником и надвигающейся ночью.

Каждый вздох, — эхом отозвалось во мне. Да. Именно. Здесь, в этой роскошной ловушке, не было простора даже для дыхания. А где-то там, за стёклами, заносимыми первыми снежинками, кипела жизнь. Там были Громир и Зигги, там бушевала ярость Бладов, там молчала Лана… А здесь текло густое, как мёд, время дворцового вакуума. И самый страшный вопрос, который висел в воздухе, был не в том, услышит ли кто-то мой крик. А в том — осталось ли во мне вообще что-то, способное крикнуть.

13:00

Оливия расставляла блюда на низком столе в кабинете с неестественной, почти болезненной тщательностью. Каждый столовый прибор ложился под идеальным углом, каждый кувшин был поставлен ровно на середину салфетки. Я наблюдал за её спиной, сгорбленной под грузом невысказанного.

— Оливия, — сказал я, не повышая голоса. Она вздрогнула, будто получила лёгкий удар током. — Во дворце сегодня особенно тихо. Или это мне мерещится?

Она обернулась, опустив глаза. Её пальцы перебирали край фартука.

— Дворец всегда живёт своей жизнью, граф. Просто… не вся жизнь слышна в этих покоях.

— Интересно. И что же там, за дверями, слышно? — Я откинулся в кресле, сделав вид, что изучаю узор на потолке. — Какие ветра дуют в коридорах?

Оливия замерла. Я видел, как она борется сама с собой, её челюсть напряглась. Она сделала шаг ближе к столу, будто поправляя уже идеально стоящую солонку, и её шёпот стал едва различимым, но чётким:

— Говорят, герцог Блад с дочерью прибыли ночью.

Всё внутри у меня застыло, но лицо я сохранил невозмутимым, лишь слегка наклонив голову, приглашая продолжать.

— С самого утра они в Изумрудном зале с Его Величеством, — она бросила быстрый, панический взгляд на дверь. — Голоса… возвышались. Герцог требует, чтобы Вас немедленно отпустили в его земли, раз Вы живы и невредимы. Говорит, что император, объявляя о венчании, нарушает старые договорённости и честь дома Бладов.

Так. Значит, так. Это был не семейный скандал. Это был ультиматум. Лана и её отец не просто злились — они бросали открытый вызов короне, используя меня как формальный предлог. Я почувствовал, как холодная волна осознания разливается под кожей. Я был не женихом, не любовником, не спасшимся студентом. Я был разменной монетой, пешкой, которую два могущественных игрока тянули в разные стороны.

— Ясно, — произнёс я нейтрально. Моя собственная спокойная реакция удивила даже меня. — И какова реакция Его Величества?

Оливия снова понизила голос до еле слышного шелеста.

— Отказ. Твёрдый. Но… — она проглотила комок в горле, — позже, на кухне, шумели. Говорили, будто герцог… будто он позволил себе угрозу. Говорил об отзыве своих магов с северных рубежей. И… — она замолчала, увидев, как мои пальцы сжали подлокотник кресла.

— И что ещё? — мой голос прозвучал тише, но в нём появилась та сталь, которую я сам в себе не подозревал.

— Принцесса Мария, выйдя от императрицы, пошла прямо в Изумрудный зал, — выдохнула Оливия. — Выглядела… ледяной. Без единой эмоции. Как будто шла не на переговоры, а на расстрел неугодных.

Картина выстраивалась чёткая, как на шахматной доске перед решающей партией. Блады атаковали. Император держал оборону. Мария выступала его живым щитом и холодным орудием одновременно. А я сидел здесь, в этой роскошной ловушке, и получал сводки с поля боя через мою перепуганную служанку.

Я кивнул, медленно и с достоинством, как подобает графу, получившему важные, пусть и неприятные, известия.

— Благодарю, Оливия. Твоя осведомлённость… ценна. Ты можешь идти.

Она сделала неглубокий, почтительный реверанс, но в её глазах, когда она на миг встретилась со мной взглядом, горел не страх, а странная, фанатичная решимость. Она была на моей стороне. Не на стороне дворца, не на стороне принцессы, а именно на моей. В этом аду интриг это осознание стоило больше, чем все золотые ложки на этом столе.

— Я буду в соседней комнате, господин. Если что-то потребуется, — она сказала это так, словно предлагала не принести ещё вина, а перерезать глотку любому, кто войдёт в эту дверь без моего разрешения.

Я остался один, смотря на остывающий ланч. Аппетит пропал окончательно. Теперь я понимал правила игры. И первое правило было самым простым: пешка, оказавшаяся в центре доски, либо должна стать ферзём, либо её сотрут с доски. И времени на раздумья не было.