Маркатис 3. Курс 1. Ноябрь

20 ноября. 22:45

Комната Марии была огромной, но не пустой и холодной, как трапезная. Здесь ощущалась жизнь, хоть и поставленная в строгие рамки вкуса и статуса. Высокие потолки, стены, обитые шелком мягкого кремового оттенка, книги в резных шкафах, изящный туалетный столик с хрустальными флаконами. Однако, оглядевшись, я не увидел второй кровати.

— Я думал… у меня будет своя, — произнёс я, снимая неудобную парадную одежду.

Мария, стоявшая у своего гардероба, обернулась. Её лицо было усталым, но непреклонным.

— Нет. Я же говорила, что мы будем вместе. В одной спальне. Чтобы не давать отцу поводов для… дополнительных проверок.

Вскоре появились слуги. Оливия с моими скромными пожитками и строгая служанка Марии с целым арсеналом её ночных принадлежностей. Мы молча разошлись по смежным ванным комнатам. Моя, хоть и меньшая, всё равно поражала мраморной роскошью. Я попросил Оливию просто побыть рядом, пока я моюсь. Она, помня наш предыдущий разговор, лишь кивнула и встала у двери, устремив взгляд в стену, давая мне иллюзию уединения. Вода смыла с меня запах напряжённого ужина и пудры с позолотой, но не смогла смыть тяжесть в мышцах.

Я вышел в спальню первым, облачённый в мягкий белый банный халат из невесомой ткани, на груди которого был вышит небольшой, но отчётливый золотой императорский герб — безмолвное напоминание о том, чьим гостем, или скорее пленником, я теперь являлся. Я сел на край огромной кровати с балдахином, ощущая под ладонями прохладу шёлкового покрывала, и ждал.

Спустя время дверь из её ванной открылась, и вышла Мария. Мой взгляд задержался на ней. На ней был халат из того же материала, что и мой, но его полы были завязаны лишь на один слабый узел. Ткань была настолько тонкой и полупрозрачной, что при свете ночных светильников я отчётливо видел силуэт под ней: чёрное, кружевное, откровенное бельё, подчёркивающее каждую линию её тела. Она остановилась, встретив мой взгляд.

— Ты меня так дразнить собралась? — спросил я, и в моём голосе прозвучала усталая, но искренняя улыбка.

— Да, — ответила она просто, без кокетства.

Мы улеглись в кровать, каждый со своего края, разделённые целым материком роскошного матраса. Уставились в тёмную ткань балдахина над головой. Атмосфера была неловкой, натянутой, как струна. Мы лежали, как два неопытных подростка, боясь пошевелиться. Ирония заключалась в том, что в случае Марии это, вероятно, было правдой. А я… я уже был далеко не в первый раз с девушкой. Но эта ситуация, этот брак по приказу, эта комната под колпаком императора — всё это отнимало у близости всякую естественность.

Ну. Ничего страшного не будет. Просто поспим вместе, — попытался я убедить себя. Мысли, однако, уносились в другую сторону. — И странно, что Лана молчит. Не отвечает на сообщения. Может, не доходят из-за того, что существа влияют на магическую сеть? Или… — Я не дал себе додумать эту мысль, вспомнив ледяной взгляд императора за ужином и его намёки.

Мария резко повернулась на бок, спиной ко мне, укрывшись одеялом по самые уши.

— Доброй ночи, — тихо сказал я в потолок.

— Сладких снов, — так же тихо, почти шёпотом, ответила она.

Я закрыл глаза, пытаясь погрузиться в пустоту, но мысли возвращались, как назойливые мухи: об академии, о запахе гари и крови, о лицах погибших, которые я почти не знал, но чьи смерти теперь лежали тяжёлым камнем где-то на душе. Прошло, наверное, минут десять в этой тихой, натянутой неподвижности.

— Обними меня, — вдруг сказал Мария. Её голос прозвучал так тихо и глухо из-под одеяла, что я не сразу понял.

— Что? — переспросил я, вынырнув из мрачных раздумий.

Она обернулась, и в полумраке я увидел её глаза.

— Обними. Мне холодно.

Это была ложь. В комнате было тепло. И её голос дрогнул, выдавая не холод, а что-то другое — одиночество, страх, потребность в хоть каком-то якоре в этом бурном море притворства.

Я не стал спрашивать. Просто медленно, чтобы не спугнуть, подвинулся ближе. Она не отстранилась. Я обнял её, притянув к себе. Она прижалась спиной к моей груди, её тело сначала было напряжённым, как струна, затем постепенно начало расслабляться. Её попка мягко устроилась в изгибе моего паха, и я почувствовал, как по телу пробежала волна тепла, смешанная с новой порцией неловкости.

Мое лицо погрузилось в её распущенные волосы у изголовья. От них пахло чем-то невероятно вкусным и дорогим — цветами, которых нет в природе, и чистотой, недоступной обычным людям. Запах был пьянящим и странно успокаивающим. Моя рука, которой я её обнимал, лежала у неё на животе. Её халатик в этом месте был расстёгнут, и мои пальцы касались голой, тёплой, шелковистой кожи её животика. Она вздрогнула от прикосновения, но не убрала мою руку. Мы лежали так, в этой странной, вынужденной и в то же время внезапно интимной позе, слушая, как бьётся сначала одно сердце, потом другое, и пытаясь понять, что же будет дальше в этой общей, но такой одинокой постели.

Тишина в комнате была густой, нарушаемой только нашим дыханием и далёким шорохом ветра за окном. Запах её волос, тепло её кожи под моей ладонью, её тело, прижатое к моему… Всё это создавало странное, почти гипнотическое ощущение близости, в которой барьеры начинали казаться искусственными. Я наклонил голову и мягко, почти неслышно, прикоснулся губами к её обнажённому плечу, там, где спал халат. Кожа была невероятно гладкой и прохладной.

Мария тихо вздохнула, но не отстранилась. Тогда я переместил поцелуй чуть выше, на чувствительную кожу её шеи, прямо под мочкой уха. Она слегка вздрогнула.

— Ты чего? — спросила она шёпотом, но её движение было красноречивее слов: она инстинктивно наклонила голову, открывая мне ещё больший участок шеи для ласк.

— Захотелось, — так же тихо ответил я, и моя рука, лежавшая у неё на животе, медленно, будто сама собой, поползла вниз. Ладонь скользнула по шелковистой коже, миновала пупок, и кончики моих пальцев осторожно нащупали тонкую кружевную резинку её трусиков.

— Роберт, — прошептала Мария, и в её голосе послышалась лёгкая паника, смешанная с чем-то другим. Она слегка прижала мою руку своими бёдрами, но не остановила. — У меня ещё ни разу…

— Знаю, — прошептал я ей в ухо, и мои пальцы мягко, но настойчиво проникли под резинку, скользнув вниз по нежной коже внутренней стороны бедра.

Мария резко вздрогнула всем телом, когда мои пальцы коснулись её влажной, горячей киски. Она инстинктивно зажала мою руку ногами, но это было не сопротивление, а скорее реакция на незнакомое, ошеломляющее ощущение. В моём паху всё уже давно «дымилось», и мой твердеющий член болезненно упирался в шелк её халата и упругую плоть её попки.

— Наш ребёнок должен быть зачат, когда мы будем замужем, — выдохнула она, и её слова прозвучали как заклинание, как попытка вернуть контроль над ситуацией, которая начала ускользать.

— Так я в презервативе буду, — пробормотал я, едва соображая, поглощённый ощущениями и её близостью.

— НЕТ! — резко, почти с отвращением выкрикнула Мария и грубо, с силой вытащила мою руку из-под трусиков. В следующее мгновение она отодвинулась от меня к самому краю кровати, разорвав наш контакт. Её спина снова была ко мне, но теперь в ней читалась не потребность в тепле, а глухая стена.

— Ты чего? — спросил я, ошеломлённый и внезапно выброшенный из состояния интимной близости в ледяную реальность.

— Ничего, — буркнула она в подушку, и её голос дрожал — от обиды, от злости или от непонимания самой себя.

Я лежал секунду, пытаясь осознать этот эмоциональный кульбит. Потом медленно подвинулся к ней ближе. Она сдвинулась к краю ещё сильнее. Я снова приблизился, на этот раз решительно обняв её за талию и прижав к себе, не давая отползти.

— Я так упаду! — с протестом прошипела она, уже почти свисая с матраса.

— Так не убегай от меня, — тихо улыбнулся я, чувствуя её напряжение, и чмокнул её в щёку, пытаясь сбить накал.

— Дааа, Роберт! — она игриво, но всё ещё с обидой возмутилась, и наконец повернулась ко мне лицом. В полумраке её глаза блестели. И в следующее мгновение наши губы встретились.

Этот поцелуй не был похож на неловкие попытки в парке. Он был глубже, отчаяннее, полным того напряжения, что копилось весь вечер. Её губы были мягкими и отзывчивыми. Когда я коснулся её языка своим, она сначала замерла, затем ответила робко, но с растущим любопытством и жаром. Мы целовались, забыв на минуту обо всём: об императоре, об империи, о безумии за окном. Только тепло, вкус и это странное, щемящее единение.

Мария мягко потянула меня, и я оказался сверху, опираясь на локти по бокам от её головы. Она лежала на спине, её распущенные волосы раскинулись по подушке, как тёмное сияние. Наши тела ещё не соприкасались, нас разделяли тонкие ткани халатов, но мой стояк, твёрдый и требовательный, упирался ей прямо в кружевную преграду трусиков. Она чувствовала это, её глаза расширились, но она не оттолкнула меня.

Дрожащими от волнения руками она потянулась к завязкам моего халата, развязала их и стянула ткань с моих плеч. Халат соскользнул на постель. Её взгляд скользнул по моей груди, животу, задержался на торчащих из-под простых тряпичных трусов очевидных очертаниях. Она потянулась к резинке моих трусов, но её пальцы замерли в сантиметре от неё. Вся покраснев, она виновато и растерянно уставилась мне в глаза, словно ища разрешения или указаний, как будто этот последний шаг был непреодолимой пропастью, через которую она не знала, как перепрыгнуть.

Я не стал торопить её, не стал шутить, чтобы не спугнуть. Вместо этого я осторожно взял её дрожащую руку и мягко, но твёрдо положил её ладонь на свою напряжённую плоть поверх тонкой ткани трусов.

Мария аж вздрогнула от прикосновения, её щёки пылали таким румянцем, что его было видно даже в полумраке. Она не отдернула руку. Сначала она просто лежала неподвижно, чувствуя под ладонью пульсацию и твёрдость. Потом, движимая смесью стыда, любопытства и того самого огня, что разожгли наши поцелуи, её пальчики начали осторожно, почти невесомо, исследовать форму через ткань. Это было неловко, робко, но невероятно возбуждающе.

Пока её внимание было сосредоточено на этом новом для неё ощущении, я медленно, давая ей время привыкнуть, стянул с её плеч полупрозрачный халат. Он бесшумно соскользнул на простыни. Мои пальцы нашли крошечную застёжку лифчика спереди, между её упругими грудями. Лёгкий щелчок — и чашечки расстегнулись, освобождая совершенную, бледную, с розоватыми, уже набухшими от возбуждения сосками грудь.

Мария моментально убрала свою руку от моего члена, словно обожглась, и двумя ладонями прикрыла обнажённую грудь, снова сжавшись в комок стыда.

— Роберт… — прошептала она, отвернувшись.

Я не стал настаивать. Вместо этого я наклонился к её шее, которую она, сама того не замечая, снова подставила мне в этом жесте смущения. Мои губы и язык вновь принялись ласкать эту чувствительную кожу — мягко, настойчиво, переходя к мочке уха, к линии челюсти. Я чувствовал, как её тело постепенно расслабляется под моими ласками, как дыхание снова становится прерывистым.

Постепенно, будто тая, её руки ослабили хватку и опустились от груди. Она позволила нашим обнажённым телам наконец соприкоснуться полностью. Ощущение её гладкой, горячей кожи против моей было электризующим. Её руки, всё ещё неуверенные, обняли меня за спину, пальцы впились в мышцы.

— Хорошо, но только нежно… пожалуйста… — робко, как молитву, выдохнула она мне на шею.

Я поцеловал её в губы в ответ, коротко и успокаивающе, и начал медленный путь вниз. Мои губы скользнули по её ключице, затем опустились к груди. Я покрыл поцелуями нежную кожу вокруг одного из упругих холмиков, прежде чем взять тугой розовый сосок в рот. Мария взвизгнула от неожиданности, её тело выгнулось. Я ласкал его языком, посылая лёгкие, ритмичные волны удовольствия, пока её стон не стал глубоким и томным. Моя рука тем временем ласкала вторую грудь, пальцы кружили вокруг соска, заставляя его набухать ещё сильнее.

Я продолжал спускаться, оставляя влажный след поцелуев по её трепещущему животу, чувствуя, как её мышцы напрягаются под моими губами. Под одеялом я наконец сбросил с себя свои простые трусы, освобождаясь от последней преграды. Затем, двигаясь медленно и осторожно, я зацепил пальцами за тонкие кружевные трусики на её бёдрах и начал стаскивать их вниз. Мария не сопротивлялась, но закрыла лицо руками, словно это могло как-то спасти её от всепоглощающего стыда и смущения.

И вот она была передо мной полностью обнажённой. Её киска была аккуратной, со светлыми, почти невидимыми волосками, скрывавшими нежные, уже влажные от возбуждения складочки. Я поцеловал её низкий, упругий животик, чуть ниже пупка, а затем мой поцелуй опустился ещё ниже, на самый лобок.

Фрагмент для ценителей. Кому не нравится — пропустить.

Мои руки мягко раздвинули её бёдра. Я наклонился ниже, и мой язык, тёплый и влажный, нашёл её маленький, чувствительный бугорок. Я коснулся его сначала легко, едва касаясь, заставляя всё её тело содрогнуться от нового, шокирующего ощущения. Мария издала приглушённый, перехваченный стон, её пальцы впились в простыни. Я продолжил ласкать её языком, выписывая медленные круги, то усиливая давление, то ослабляя, прислушиваясь к её дыханию и тихим, неконтролируемым всхлипам удовольствия. Мои пальцы осторожно раздвинули нежные лепестки, обнажая её полностью, и я углубил ласки, найдя узкое, трепещущее от возбуждения входное отверстие, пробуя на вкус её соки. Её тело начало непроизвольно двигаться в такт этим новым, ошеломляющим для неё ощущениям, её тихие стоны становились всё громче и отчаяннее, теряя остатки стыда в водовороте нарастающего наслаждения.

Фрагмент кончился.

Когда я поднялся над ней, весь мир сузился до её расширенных от волнения и доверия глаз, до трепета её тела подо мной. Я направил свой возбуждённый, член к её киске, к тому самому нежному входу, который только что ласкал. Только головка, круглая и горячая, коснулась её раздвинутых, влажных половых губ — и Мария вздрогнула всем телом, как от удара током.

Инстинктивно, её рука рванулась вниз, чтобы закрыться, чтобы остановить это вторжение. Но я был быстрее. Я мягко поймал её запястье, не давая ей коснуться, и поднёс её пальцы к своим губам, запечатлев на них нежный, успокаивающий поцелуй.

— Всё хорошо, — прошептал я, глядя ей прямо в глаза, чтобы она видела искренность. — Расслабься. Я аккуратно. Обещаю.

Она смотрела на меня, её грудь высоко вздымалась в такт учащённому дыханию. Постепенно, с видимым трудом, напряжение начало покидать её тело. Пальцы в моей руке разжались, плечи опустились в матрас. Она кивнула, почти незаметно, и закрыла глаза, доверяясь.

Я начал вводить. Медленно, миллиметр за миллиметром, преодолевая непривычное, тугое сопротивление. Было тесно, невероятно тесно и горячо. Я видел, как её брови сведены от боли и концентрации, как её губы сжаты в тонкую белую полоску. Я замер, давая ей привыкнуть к ощущению, к тому, что я внутри.

— Дыши, — тихо напомнил я. — Глубоко.

Она послушно сделал глубокий, дрожащий вдох, и её внутренние мышцы чуть ослабли хватку. Я продвинулся ещё чуть-чуть, чувствуя, как её тело пытается принять меня. Это была не грубая сила, а терпеливое, нежное преодоление. Каждый сантиметр давался с её тихим всхлипом и моим сдерживаемым стоном от невероятного ощущения. Она была не просто тесной — она была только моей, единственной, и это осознание добавляло происходящему невероятной, почти мистической остроты.

И вот, после бесконечных, тягучих секунд медленного продвижения, я почувствовал, как её внутреннее барьерное сопротивление наконец поддалось с тихим, едва уловимым разрывом. Лёгкая судорога пробежала по её телу, и на её ресницах заблестели слёзы. Но она не крикнула, лишь прошептала что-то несвязное.

Я замер, полностью внутри. Мы стали одним целым. Её внутренности мягко, но властно обхватили меня по всей длине, пульсируя в такт её бешеному сердцебиению. Я опустился на локти, чтобы не давить на неё весом, и прижался лбом к её лбу. Наши дыхания смешались.

Мария тяжело дышала, её глаза были широко открыты и смотрели прямо в мои, полные слёз, боли, но и какого-то ошеломлённого изумления. В них читался вопрос: и одновременно осознание, что всё только начинается. Она обняла меня руками за шею, цепко, как утопающий.

— Всё? — выдохнула она.

— Нет, — так же тихо ответил я и, не выходя из неё, начал двигаться. Сначала это были микроскопические, едва заметные движения бёдрами, позволяющие ей привыкнуть к новому для неё ритму. Затем, когда её гримаса боли начала сменяться непониманием, а потом и первыми проблесками чего-то другого, я увеличил амплитуду. Медленно, плавно, входя и выходя, каждый раз погружаясь в ту горячую, сжимающую его влажную глубину. Её тело начало неуверенно отвечать, её бёдра стали совершать робкие, подражательные движения навстречу. Её стоны из болезненных превратились в прерывистые, полные удивления и зарождающегося удовольствия. Мы смотрели друг другу в глаза, и в этом взгляде было больше откровения, чем во всех словах, сказанных за весь день. Это было странное, пугающее и невероятно интимное путешествие, которое мы начали вместе, забравшись в одну лодку посреди бушующего океана придворных интриг и императорского давления. И в этот миг не было ничего, кроме нас двоих, этого соединения и тихого шороша простыней в тёмной комнате.

Наш ритм постепенно менялся. Первоначальная осторожность, продиктованная её неопытностью и болью, начала таять, уступая место нарастающему внутреннему давлению. Я начал двигаться быстрее, глубже, находя угол, который заставлял её тихо вскрикивать уже не от дискомфорта, а от щекочущего душу предвкушения. Моя рука снова нашла её грудь, лаская, сжимая, перебирая пальцами напряженный сосок, усиливая волны удовольствия, которые теперь явно пробегали по её телу.

Я чуть заигрывался, увлечённый её откликом, теряясь в тугой, влажной хватке её тела, в её прерывистом дыхании у моего уха. Но каждый раз, чувствуя, как мои движения становятся резче, как её бёдра начинают слегка отстраняться от натиска, я вовремя останавливался, сдерживал себя, возвращаясь к более плавным, размеренным толчкам. Это был танец, где я вёл, но чутко слушал музыку её тела.

Мария смотрела на меня удивлённо, растерянно. Она пыталась сосредоточиться на новых, странных ощущениях, набирающих силу где-то в глубине живота, но не могла оторвать взгляда от моего лица. Она видела, как я наслаждаюсь её телом, как мои глаза темнеют от страсти, как по моей спине играют мышцы. Это зрелище, кажется, волновало и смущало её не меньше, чем физические ощущения. Она была одновременно и участницей, и зрителем этого действа, и это смешение ролей не давало ей полностью отдаться.

Чувствуя, что контроль вот-вот сорвётся, что волна накрывает с головой, я резко, в последний момент, вытащил из неё свой напряжённый до боли член. Я откинулся на колени, одной рукой продолжая придерживать её за бедро. Стиснув зубами низкий стон, я направил пульсирующий ствол на её плоский, трепещущий животик.

Но первая, самая мощная струя, вырвавшаяся на свободу, оказалась сильнее, чем я ожидал. Тёплые капли, словно из рогатки, взмыли вверх и приземлились на её шею, прямо под подбородком, ещё одно пятно попало на ключицу.

Мария зажмурилась, морща носик.

— Роберт, блин, — возмущённо, но без настоящей злобы выдохнула она, открывая глаза. — Аккуратнее.

Я, всё ещё тяжело дыша, не мог сдержать улыбку, глядя на неё — растрёпанную, раскрасневшуюся и теперь ещё и испачканную.

— Извини, — хрипло произнёс я, заканчивая и опускаясь рядом на локоть.

Только теперь, когда пыл начал спадать, мы оба увидели следы её неопытности. На моём члене, уже мягком, были следы алой крови. А под ней, на белоснежных простынях, расплылось небольшое, но яркое алое пятно. Мария увидела это первой. Её лицо снова залила краска смущения, на этот раз более глубокая.

— Я в душ, — быстро сказала она, пытаясь сесть и тут же скривившись от непривычной боли. — И позову служанку. Иди тоже в душ! Не нужно ей видеть тебя такого. — Её голос звучал панически, она уже представляла, как утром весь дворец будет судачить о пятнах на постели принцессы.

Она неуклюже выползла из-под одеяла и, прикрываясь руками, стараясь не смотреть на меня, поплелась в сторону ванной, оставляя на полу капельки крови.

Я встал, и прежде чем она успела скрыться за дверью, догнал её и легко поднял на руки.

— Ай! Ты чего? — взвизгнула она от неожиданности.

— Тебя помою я сам. Пусть служанка займется простынью.

Я крепче прижал её к себе, чувствуя, как её мокрая от пота и спермы кожа прилипает к моей.

— Отпусти!

— Не-а, — просто сказал я, неся её в ванную. Она сначала напряглась, потом, поняв тщетность сопротивления, обмякла и прижалась лицом к моей шее, пряча смущение. Её руки обвили мою шею. Так мы и отправились — я, несущий её, и она, позволившая себя нести, в освежающую прохладу мраморной ванной комнаты, оставив за дверью свидетельство нашей странной, неловкой, но теперь уже настоящей близости.