Среди чудовищ

2-8

Поздно ночью поднявшись к себе, я не иду дальше двери — медленно опускаюсь на пол, лбом упираясь в колени. Ни единого шага, ни единого движения тело сделать больше не может, словно все связующие нити в нем оборваны. Тихо покачиваясь на волнах усталой тоскливости, я слушаю далекий, едва различимый гул. Кто издает этот звук? Живое ли это существо?

Никто и слова мне не сказал, Юллан порхала вокруг меня весь вечер, все пыталась накормить-напоить, но глоток в горло не шел. Сначала Кьелл, а за ним и Бьорн растворились в сумраке леса, беззвучные и бестелесные. Куда они ушли? Вернутся ли? Как теперь смотреть им в глаза? Вскипевший воздух медленно выходит из груди, оставляя в ней лишь пустоту и холод. Погляди ж ты, успела привыкнуть к их доброте… если сейчас лишусь её, что буду делать? Куда пойду?

Стук в дверь — тихий и робкий — раздается после полуночи, когда от долгого сидения ноги у меня практически отнялись.

— Лестея? Ты не спишь?

Кьелл? Я неловко поднимаюсь и открываю — так и есть, стоит на пороге. Я не знаю, радоваться ли его приходу — или впору захлопнуть дверь и придвинуть к ней комод?

— Ты позволишь?

Я отступаю в сторону, молча впуская его внутрь. Он тоже не уходит далеко от порога — присаживается на скамейку у двери, жестом предлагая тоже самое сделать мне.

— Прости за сегодня, — говорит он, едва я опускаюсь рядом, и прежде чем успеваю удивиться, добавляет:

— Я должен был прогнать его до того, как вы вернетесь.

— Почему? Вы… не ладите?

— Не то что не ладим… Просто он… другой.

Я вспоминаю Юллан и ее лицо, когда она узнала голос.

— Химера?

Мужчина кивает, и я решаюсь уточнить:

— А что значит — химера?

Кьелл запрокидывает голову — в полумраке комнаты, в рассеянном свете одинокой лампы его лицо кажется мне незнакомым.

— У него нет четкой сути. Она у каждого есть, но Аран не такой. Он не только внешнюю форму меняет, но и внутреннюю. Поэтому кажется, что это каждый раз кто-то новый приходит — просто под той же личиной. Никогда не знаешь, что он выкинет...

Я опускаю взгляд на свои руки. Вот уж и правда — лесное чудовище… Выходит, тогда со мной была одна из его версий? А тот, кого я увидела сегодня, уже совсем другой? Я вспоминаю его лицо, каким впервые увидела — такое переменчивое, что приняла это за честность и открытость… приняла его как самую большую удачу в своей жизни. Мороз продирает по коже — как можно было так ошибиться?..

Осторожное касание к ладони — я не знаю, как понимать его. Поднимаю голову, ожидая чего угодно — и встречаю взгляд, в искренности которого не хочу сомневаться.

— Было очень больно?

Чего угодно — но не этого.

— То, что ты пережила… боги, я даже представить не мог… догадывался, но и представить не мог. Наверное, это очень больно… мне жаль, мне так жаль…

Жаль? Ему… жаль?

Кьелл больше не смотрит мне в глаза — мягко тянет к себе мои руки, закрывая их в тесноте и жаркости своих ладоней. Держит он до невозможного бережно, нежно, но меня не покидает чувство, что из железного капкана вытянуть их было бы проще.

— Я бы забрал тебя… — шепотом, все так же не глядя, — в ту же самую секунду… будь я на его месте… ни за что бы там не оставил.

Не оставил бы, да?.. Я вспоминаю искаженные лица — пропечатанные насквозь болью и отвращением. Общую комнату, где во сне не выставишь локоть, красный зал, пропитанный запахом акаций — и девушек в нем. Все как одна с красными губами и стертыми коленями, черной подводкой рисующие нужное выражение — вместо навсегда исчезнувшего с лица.

— Нас там было тридцать семь человек. Всех бы забрал?

-... всех бы не смог.

— Тогда что это изменит?

Он смотрит так, что я с трудом его узнаю, с трудом понимаю — или просто не готова понимать? От теней лицо его заострилось, стало словно бы старше, словно втянув всю свою мягкость и нежность.

— Для тебя, я надеюсь, это изменило бы многое.

Так-то оно так, но теперь уже поздно что-то менять. Пытаюсь вытянуть руки из захвата — его пальцы, на миг затвердев, все же разжимаются, скользят шершавые подушечки по ладони, оставляя невидимый след где-то под кожей. Спрятать между коленей от греха подальше — и вздрогнуть всем телом, ощутив касание на виске.

— Всех, кто трогал тебя… — тихо произносит он, мягко заводя за ухо прядь. — Всех, кто причинял тебе боль… всех найду и перережу как свиней.

Я вздрагиваю — от неожиданной непримиримой жестокости в голосе, звучащем уже в моей голове. Вздрагиваю от осознания, что в ответ на эту его жестокость во мне пробуждается что угодно — только не страх.

— Можно мне… — продолжает он так же тихо и хрипло, — можно обнять тебя? Только обнять, ничего больше…

— М… можно… — звучит неуверенно, почти как вопрос, но ему достаточно. С выдохом он притягивает меня к себе, я словно погружаюсь в теплую-теплую воду — его объятье, его нежность обволакивают меня, заполняя каждую трещинку… какой странный, другой бы нос воротил — а он обнимает и говорит, что убьет тех, кто делал мне больно.

И я, как дурочка, верю ему.

— Тебе… не противно? — я должна спросить, даже если не хочу знать ответа на этот вопрос. Должна спросить, иначе выдумаю ответ сама и он точно мне не понравится.

— Мм? — в макушку, обнимая крепче. — О чем ты?..

— Трогать меня. Зная, кто я… чем занималась…

Он чуть отстраняется, ищет мой взгляд. Улыбка, делающая его лицо чуть больше похожим на прежнее, слабо трогает сжатые губы.

— Отчего мне должно быть противно? Ведь ты — это намного, намного больше, чем твое тело.

... Он действительно только обнимает — мягко покачивая, словно убаюкивая. Проникающее тепло что-то странное со мной делает, я становлюсь от него сонная, вялая… мне хочется всем телом к нему прижаться и заснуть так на много-много дней, спать и спать с ним в обнимку, пока за окном падает снег… Темные тени в углу словно светлеют, выцветают их следы на полу и окне.

— Тебе пора спать…

— Угу… — ближе, теснее… отчего мне совсем не страшно?.. я же так боялась его пускать, а теперь сама не разжимаю рук.

— Уложить тебя? Давай, иди сюда…

Он еще долго сидит на корточках перед моей постелью, пока я покачиваюсь в странном полусонном состоянии. Я словно сплю и не сплю, все кругом кажется нарисованным, ненастоящим… широкая ладонь с открытой, искренней нежностью гладит меня по голове, монотонно и ровно, задавая какой-то беззвучный ритм, подчиняя себе дыхание. Во сне или наяву, но мне видится, как он тянет мою ладонь к лицу и губами прижимается к костяшкам пальцев. Его глаза кажутся черными, он не улыбается, но мне совсем, совсем не страшно…

— Спи… ничего не бойся… он не придет… сегодня он не придет… не бойся… спи… — и я засыпаю, повинуясь его голосу.

И в эту ночь канцлер действительно не приходит.

//Уф... Эти две части давались мне с трудом, я несколько раз их переписывала. Мне очень хотелось, чтобы сближение героев происходило с учётом их характеров, а не просто как мне в голову взбредёт. Получилось или нет — уже вам судить *нервничает*