Среди чудовищ

4-4

— Мы ненадолго, разберем бревна. Далеко не уходи от дома, хорошо?

— Хорошо.

Бьорн смотрит слегка недоверчиво — словно и правда думает, что стоит им скрыться за поворотом, как я подхвачу юбки и ломанусь сквозь кусты и сугробы прочь из леса. Делать я этого, естественно, не собираюсь, но побыть еще немного одной мне и правда нужно.

Решение уйти ночью наверх оказалось правильным. До самого утра я лежала глазами в потолок, даже не пытаясь уснуть — где тут уснешь, когда мыслям в голове тесно — то и дело вставала, бродила по комнате кругами. Странно, странно, очень все это странно… обряд, сделавший меня невестой, чувство привязанности, выросшее из ниоткуда, на пустом месте практически. Понять природу этих вещей мне не под силу, да и толку от этого мало. Куда больше меня волновало, что теперь будет.

Бьорн сказал, что они оба соединили часть себя с моей душой — а значит, невестой я сразу обоим прихожусь. Я хорошо и в деталях могу представить соитие сразу с двумя мужчинами — а как быть невестой, а тем более женой не представляю совсем. Я и с одним мужем не знаю как быть — кто на что учился, как говорится — а тут двое. Как это вообще… устраивать? Может, спросить у Мейлс? Нет, мне запретили к ней ходить, будут сердиться, если узнают…

Я перехватываю дужку ведра левой рукой, на правой уже багровая вмятина. Река замерзла, поэтому в ведре чистый снег из низины. Нести его как будто еще тяжелее, чем воду, или это у меня от бессонной ночи? А, ладно, сейчас передохну немного и за вторым пойду…

— Ну и что это мы тут делаем?

Вскидываю голову — у дерева перед домом стоит Кьелл, скрестив на груди руки и глядя на меня с легкой нежной укоризной. Я неловко улыбаюсь.

— Да вот снега набрала… Я не уходила далеко, честно.

Он качает головой и, покрыв разделяющее нас расстояние парой шагов, забирает у меня ведро и ставит рядом на снег. Взяв мои руки в свои, он дышит в них, растирает, а мне отчего-то неловко и странно от того, как он их держит и как на них смотрит.

— А где Бьорн?

— Скоро вернется, — отвечает он тихо, не поднимая на меня глаз. — Какие же крохотные у тебя ладошки… с ума сойти можно...

Давлением больших пальцев он раскрывает мои ладони, и у меня мурашки идут по телу, когда он склоняется к ним и языком обводит пересечение линий у самого запястья.

— Кьелл…

— Тшшш, — выпрямляясь, шепчет он. — Не бойся. Я ничего не сделаю. Ничего плохого не сделаю.

Его шепот обжигает ухо, обжигает шею, на доли секунды опережая жаркое касание губ — я трясусь вся с головы до пят и с трудом удерживаюсь на ногах, когда он слегка зажимает чувствительное место зубами. Под толстой одеждой мгновенно становятся твердыми соски, и я беспомощно цепляюсь за его предплечья. Чередуя покусывания и зализывания, мужчина в считанные минуты превращает шею в сладко пульсирующую ссадину, у меня дрожат колени и пух в голове, я ничего не понимаю и не хочу понимать. Между ног становится тепло, очень тепло, все горячее, я зарываюсь пальцами в его волосы. Жесткие… почему-то сегодня они у него… жесткие…

Сжимающие талию руки медленным давлением опускаются ниже, обхватывая бедра и прижимая к себе — и сквозь одежду я чувствую его член, и во рту пересыхает. Твердые пальцы медленно собирают юбку, обнажая щиколотки, по ним хлещет холодный воздух, чуть рассеивая охвативший меня ступор. Что… что он вообще делает?..

— Кьелл… наверное, не надо… — шепчу неуверенно.

Он улыбается, чуть отстранившись, и внутренности у меня леденеют от его улыбки — и раздавшегося за ней голоса.

— Надо же… как все-таки легко залезть тебе под юбку — достаточно принять правильный облик.

Я отшатываюсь от него назад, врезаюсь в дерево. Хочется закричать, визгливо, зажмурившись, закрыв голову руками. Аран это понимает — а еще он понимает, что я этого не сделаю.

— Зачем… зачем ты пришел?

— Ну как зачем, — он продолжает улыбаться, его улыбкой можно вены вскрыть. — Соскучился по тебе и твоим крошечным ручкам.

-...

— Ну не смотри так. Ты меня прямо околдовала, когда отдала свою девственность. Думать ни о ком больше не мог.

Он делает шаг вперед, я с силой вжимаюсь в дерево, желая просочится сквозь него и спрятаться под корой.

— А ведь я приходил тебя навестить, — шепчет он с блеском безумия в глазах. — Но ты меня так и не узнала.

Во рту и горле расплавленный песок, еще немного — и он потечет из глаз. В голове набатом стучит, воет, гудит, все переворачивается с ног на голову. Как это — приходил навестить? Что значит — так и не узнала?..

— Что… что ты такое… говоришь?..

Он ухмыляется, как злой божок, пирующий на своем алтаре.

— Я приходил в твой бордель, — говорит он медленно, наслаждаясь каждым звуком, падающим изо рта. — Не один раз, не два… много раз.

Плывет цветными волнами снег под моими ногами. Это неправда. Неправда, неправда…

— Ты врешь… я не видела тебя… ни разу не видела…

Он смеется, заливисто и громко, отравляя воздух своим безумием.

— Обидно, знаешь ли… смотри — неужели не узнаешь?

Против воли я поднимаю на него взгляд и вижу, как ставшее мне омерзительным лицо медленно расплывается — и весь мир расплывается, когда на месте одного лица появляется другое, третье... Молодые и старые, перекошенные и ладные, десятки лиц сменяют друг друга — и я узнаю все до единого.

В ушах шумит, горло сводит, сводит живот и ноги, еще немного — и меня вырвет. Возвращая свой обычный облик, Аран продолжает:

— Каждый раз говорил себе, что это последний, но стоило вспомнить твои ладошки, маленькие грудки, узкую щелочку… правда, она быстро перестала быть узкой, но что поделаешь, издержки профессии. Все равно ни на кого у меня больше не стоит, и плевать, что через тебя полгорода прошло — я-то был первым, и этого ничего не изменит.

Я прижимаю руку ко рту — кажется, мое собственное лицо сейчас разлезется от разбухающего внутри вопля.

— Лест, солнышко, — слова другого мужчины на его языке звучат отвратительно и гадко. — Я ведь всегда был с тобой нежным, в каком бы облике не приходил. Я видел, как с тобой обращались другие… я никогда себе не позволял таких грубостей. И первый раз я постарался смягчить, брал тебя как мог аккуратно… не хочешь меня поблагодарить, мм?

Расплавленный песок все же вытекает из глаз, кожу на лице сжигая, ногти врезаются в ладони до гудящего жжения. Врезать бы ему между ног… чтобы ни к кому и никогда он уже не подошел со своей нежностью…

— Сейчас я тебя отблагодарю.

Кьелл — на сей раз настоящий — стоит в нескольких шагах, его лицо не выражает ничего. Он медленно переводит взгляд с меня на Арана, тот оборачивается, но ничего не успевает сделать — в один прыжок оказавшись рядом, мужчина хватает его за лицо так, словно хочет глаза из черепа выдавить. Резкий тычок в живот — Аран в снегу и даже не пытается сопротивляться. Сгорбившись над ним, Кьелл держит его за грудки и, кажется, сейчас задушит.

— Что, будешь меня бить? — со смешком произносит химера.

— Буду, — равнодушно отвечает тот.

— Это ведь ничего не изменит… я все равно был и буду для неё особенным… как бы сильно ты меня не избил.

— А менять я ничего и не собираюсь, — и вслед за этими словами в лицо Арана падает первый удар.

За первым следует второй, третий — я быстро перестаю считать. Кьелл бьет в одно место, бьет монотонно и молча, точно кувалдой по металлу. Жуткий хруст, брызги крови на снегу, я смотрю на мужскую спину, смотрю на руку, как она поднимается и с силой опускается вниз. Проходит вечность, прежде чем она перестает подниматься, и Кьелл медленно поворачивается ко мне. Его глаза пусты и безжизненны.

— Скажи, Лест, — произносит он очень спокойно. — Мне убить его?

За его плечом я вижу месиво, в которое превратилось мужское лицо — там еще есть, что добивать? — и с пугающей ясностью понимаю, что мне все равно, лишь бы никогда его больше не видеть.

— Как хочешь, — и развернувшись, медленно иду в сторону дома.