Среди чудовищ

4-10

В лесу я, как оказалось, пробыла целую ночь и чудом отделалась только лихорадкой. Три дня она раскаленными клешнями держала голову, пока все тело сотрясалось ознобом. Кто-то приходил ко мне, отпаивал, обтирал тело, кто-то сидел рядом и что-то говорил… лица сменяли друг друга, словно облака в ветреном небе.

— Подержи… вот так… дай лучше я…

Кто-то держит меня, а кто-то водит по лицу, и так хорошо ему, прохладно… Я прижимаюсь горячечной кожей, чуть покачиваюсь в знойном дурмане, не различая уже границ собственного тела, не понимая даже, есть ли на нем одежда. А если и нет — не уверена, что это меня беспокоит.

Рядом все время кто-то есть, даже в зыбком сонном полубреду я различаю присутствие одного или нескольких существ. Мелькают перед глазами золотистые вспышки, плывет и рассеивается тьма потолка или пола, все кругом мерцает, покачивается, дрожит… в меняющемся и неустойчивом мире я ищу опору и раз за разом обретаю ее — в этом добром и сострадающем присутствии. Подольше оставаться больной… не так уж и плохо… подольше оставаться в этом беспамятстве — и не встречать того, что ждет меня за его пределами.

... Но встретить его все равно приходится.

Раннее утро скребется в окно сухим и колким снегом, угрюмый ветер прижимается к стеклу редкими злыми порывами. Я бездумно смотрю на узоры, выписанные за ночь морозом — чтобы не смотреть на того, кто сидит у моей постели. Он с меня глаз не сводит, и мне не нравится, что я при этом чувствую.

— О чем ты думала?

Я вздрагиваю и сглатываю сухо. Горло саднит, но уже не так сильно, как раньше.

— Бьорн…

— Пойти ночью в лес, в такой холод и так далеко… Знаешь, где мы нашли потом твои следы? На полпути к озеру, у старого капища. О чем ты думала?

-...о Юллан.

Страшно уставший, он тяжело вздыхает, опустив голову на руки, и волны удушающего жара идут сквозь все мое тело.

— То, что ты сделала… мы очень, очень благодарны… но зачем так далеко? Зачем?..

Хороший вопрос… Ведь что-то двигало ноги, двигало тело, а потом остановило его ощущением “здесь”. Идти так далеко действительно не было нужды, но зачем-то же я пошла?.. Нашла же это место, старое капище, у которого никогда не была и о котором даже не знала. Другое дело, что все это — плохое оправдание.

Ничего, кроме извинений, мне из себя не выдавить, но Бьорн останавливает их жестом. Пересев на край постели, он отводит слипшиеся волосы от лица, легонько его оглаживает. На его собственном тускло проступает печать чудовищной тревоги и печали, пережитых за эти дни.

— Как… как Юллан? — пытаюсь я его отвлечь.

— В порядке. Очень волнуется за тебя.

Торопливые шаги за дверью разрушают вязкость поднявшейся тишины, и спустя несколько мгновений в комнату заглядывает Кьелл. Выглядит он просто ужасно — весь встрепанный, землистого цвета, глаза покрасневшие. Сколько он не спал? Только эту ночь или…

— Проснулась? Хвала богам…

Я натянуто улыбаюсь ему, он вздыхает и трет лицо руками. Медленно заходит в комнату, тяжело опускается на стул, и так же тяжело на меня опускается его взгляд.

— Я ее уже отругал, — произносит Бьорн. Я смотрю с удивлением — когда это? Только что? Наверное, он не знает, что такое настоящая ругань — после нее редеют волосы и больно стоять.

— Да я и не собирался, — устало произносит Кьелл, и мне становится так стыдно от вида его, что в ругани действительно нет нужды.

— Прости… я не хотела, чтобы ты волновался…

Он улыбается — мягко и очень грустно — и ничего больше не говорит.

… Одну меня не оставляли ни на минуту, быстро лишив остатков стыдливости и неловкости, еще испытываемых в мужском присутствии. Лихорадка выжала из тела практически все, что оно успело накопить за несколько месяцев в лесу — Бьорн с тоской и плохо скрываемой болью скользил взглядом по моим рукам и лицу. Он практически не трогал меня, лишь за редким исключением позволял себе чуткие и бережные касания. Кьелл же напротив, все время тянулся к телу, засыпала и просыпалась я в его объятьях. Такое разное поведение, но почему-то глядя на Бьорна я все чаще ловила себя на мысли, что движут им те же силы и желания. Замечая на себе его взгляд, чернотой неотличимый от колодца, я все чаще ловила себя на мысли, что хочу узнать, насколько в нем глубоко.

— О чем думаешь? — шепчет мне в макушку Кьелл. Его брат только что ушел отдыхать, поручив меня его заботам. Мужчина крепко прижимает меня к груди, и я пыхчу ему в шею:

— Ум… да так… ни о чем…

— Ммм? Точно? Мне кажется, я слышал скрип в твоей голове… Тебя что-то беспокоит?

Я втягиваю его запах — у основания шеи он особенно сильный — и неуверенно произношу:

— Насчет Бьорна… Я помню, что ты говорил про ревность, что к тебе он не ревнует… но все равно не до конца понимаю, как и что у нас вообще происходит…

Наверное, лучше было бы спрашивать об этом у самого Бьорна, но рядом с ним у меня язык немеет и получается выдавить из себя одни глупости. Кьелл выдыхает мне в макушку и спустя паузу произносит:

— Он действительно не ревнует, потому что в отношении тебя мы равны. У нас… как бы это помягче… равные права на тебя. Нет условно первого или второго, есть просто я и он — и мы равны перед тобой.

— А то, что мы с тобой были близки? Это ничего?

— Это наше с тобой дело. Когда ты будешь готова… прости, если ты будешь готова, это случится и между вами.

— Ясно… то есть близость между нами его никак не трогает?

— Ну почему же… трогает, в известном смысле, — Кьелл фыркает мне в волосы. — Но ему не больно, если ты об этом. Его это волнует, как в принципе волнует все, что касается тебя. Ешь, спишь, умываешься, занимаешься любовью, поешь или готовишь, ругаешься или смеешься — все это трогает в равной степени. Трогает и его, и меня — совершенно одинаково. Когда замыкаешься, важным становится даже то, что другим кажется мелочью.

Я с трудом укладываю это в голову, слишком мало в ней места. В ней всегда умещались лишь простые понятия о том, кто я такая, как буду жить и как умру — а теперь в неё раз за разом пытаются поместить что-то такое огромное, такое всеобъемлющее… словно я пытаюсь постичь суть божества, что непостижима по своей природе. Эти попытки раз за разом проваливаются, но словно бы расширяют меня изнутри — и с каждым разом получается понять и принять чуточку больше.

— А что до того, что между нами происходит, — между тем продолжает Кьелл, запуская руку мне в волосы, чуть натягивая их и перебирая, словно бы лениво, словно бы неумышленно задевая шею. — То здесь все вполне однозначно. Ты наша невеста. Надеюсь, придет день, когда ты согласишься стать женой — и мне, и ему. Но даже если этот день не придет, мы все равно будем с тобой. Ведь части наших душ остались в тебе — и мы всегда будем с тобой, даже если сами окажемся где-то далеко… понимаешь?

— У… угу… То есть… вы правда согласны…

— Дурочка. Ну что ж ты никак не поймешь, — он тянется ладонями, поднимает лицо мое, его хочется утопить в этих теплых руках. — Это твоего согласия ждут. Как только ты согласишься, — его голос понижается, — мы отведем тебя в храм, свяжем твои руки с нашими и всех лесных богов призовем в свидетели того, что больше никогда не узнаешь ты печали и боли.

Во рту отчего-то сухо делается, печет в глазах и груди. Страшно, очень страшно становится, да так внезапно, что беспомощность перед этим страхом едва ли не самого страха сильнее.

— Не надо… — отвечаю тихонько. — Не клянись так строго…

— Отчего?

— Покарают же боги… если не получится клятву исполнить…

В полумраке глаза его мерцают как угольки.

— Пусть карают, — хрипло и страшно шепчет он. — Если нарушу эту клятву, никакая кара мне будет уже не страшна.