Среди чудовищ

4-13

От горячего вина тело быстро становится как мокрая глина — густое, гудящее, неповоротливое. Сколько я выпила?.. Кажется, две кружки, на мою просьбу о третьей мужчина нахмурился и вместо вина дал мне тарелку с хлебом и сыром. Я послушно жую кусочек, и почему-то в голове у меня какая-то глупость: если попросить его меня покормить, он откажется? Сидит тут под печкой, спиной ко мне… как будто не замечает…

Меня безумно тянет вниз, на пол, и очень быстро я перестаю этому противиться. Мужчина до смешного сильно вздрагивает, когда я прижимаюсь к нему, когда обнимаю и ладони мои касаются его груди. Горячит как… а сердце, сердце разрывается просто… если я… Он перехватывает мою ладонь на животе, и голос его звучит вырванным из горла.

— Лест…

— Ммм?

— Ты понимаешь, как это выглядит?

— Мхм…

Он крепко сжимает мои пальцы, а мне так хорошо и так спокойно сидеть, прижавшись к его спине… я растекаюсь и растворяюсь, словно становясь частью этой огромной силы в нем, словно мне действительно никого и ничего можно уже не бояться. Аккуратно вывернувшись из моего захвата, Бьорн подгребает меня к своей груди, и вот я уже практически лежу на нем, пока его пальцы поглаживают мои волосы, спину… движения его медленные, но очень тяжелые, весь он тяжелый, я ощущаю это даже просто лежа на нем. Если… если он будет сверху…

Кажется, его одолевают похожие мысли — бедром я чувствую его член, с каждой секундой твердеющий все сильнее. Ого… нет, это не ого даже, это — о боги милостивые… По теплу и разморенности тела проскальзывает зябкий холодок, я с силой заталкиваю его поглубже. Все будет хорошо. Это Бьорн, он не обидит меня. Кто угодно, только не Бьорн. Он не сделает больно. Все будет хорошо.

Я обнимаю его, и мужчина жадно втягивает воздух у моей макушки. Все еще влажные волосы холодят шею и спину, он ласково отводит их в сторону, проводя пальцами по позвонкам. Вверх и вниз, вверх и вниз… осторожное, бережное касание, в нем сокрыто куда больше силы и желания, чем он позволяет себе показать. Оно странным образом не успокаивает меня, а делает тело чувствительнее даже там, где мы не соприкасаемся. Если… обнять его еще крепче…

— Лест…

Голос его до того странно звучит, что я невольно поднимаю голову, тянусь взглядом и словно проваливаюсь в прорубь.

— Могу я… приласкать тебя?

В горле и груди спеклось все, что еще оставалось нетронутым. С трудом я разлепляю пересохшие губы и выталкиваю из них:

— Да… да, ты можешь…

С выдохом он прижимается губами к волосам, а потом ловко подхватывает на руки — я и ахнуть не успеваю, как пол уходит из-под ног. Кружится голова — от алкоголя, от тысячи связных и не очень мыслей. Мы правда сделаем это как это будет о боги а если вдруг не понравится а если не получится он остановится или же… В грохоте сердца теряются шаги, в глазах плывут и наслаиваются стены, когда над головой смыкается полумрак его комнаты. Он опускается на постель, но на нее не укладывает — так и остается сидеть со мной на руках, беспорядочно оглаживая под горлом, плечи и локти, бока и бедра, словно желая коснуться всего и одномоментно. Я прижимаюсь щекой к его груди — как же хорошо от него пахнет, мне хочется покачаться, потереться об него всем телом, чтобы этот его запах стал и моим тоже. Зажатый моим бедром, его член огненно пульсирует, противный холодок снова поднимает свою змеиную голову — и практически сразу же тонет в волнах влажного жара, когда мужчина кладет свою руку мне на бедро.

— Можно?..

— Да… да, можно…

Его пальцы стискивают ткань рубашки так сильно, что будь она керамической — уже разлетелась бы пылью. Медленно подтягивая наверх, он часто дышит, когда в полумраке проступает белизна обнаженной кожи. Отчего-то он не кладет ладонь сразу между ног — я ждала именно этого — а мягко поглаживает внутреннюю поверхность бедра большим пальцем. Другой рукой сжимая мои плечи, Бьорн прислоняет губы к виску и шепчет:

— Если что, останови меня. Хорошо?

Мне горячо и странно в груди, я зачем-то киваю, соглашаясь — и прекрасно зная, что вряд ли смогу остановить даже себя.

Его ладонь наконец накрывает промежность — и я рассыпаюсь беспомощным, жалким трепетом. Дрожит в груди, дрожит в животе, сводит колени и ступни — я сжимаю бедра сильно, сильнее, еще сильнее, а он словно не чувствует этого, продолжая ласкать меня внизу, внутри и снаружи, мягко, но с нарастающим давлением. Это давление накапливается внутри, бьется внутри, распирая тело, вырываясь из него прерывистыми всхлипами, а у него ходуном ходит грудная клетка и стоит так, что от малейшего трения разве что искры не идут. Почти бессознательно я тянусь к нему рукой — и чувствительная кожа жадно впитывает мужские стоны, стоит мне обхватить его ладонью. Пытаюсь обхватить, мешают штаны, но это недоразумение быстро устранено, и вот в моей руке горячая, пульсирующая плоть, истекающая предсеменем. Вздрагивая и постанывая, он свободной рукой оттягивает мою рубашку, и шершавая ладонь накрывает грудь, зажимая пальцами сосок. Я невольно запрокидываю голову — все плывет перед глазами, все мое тело утратило границы и форму, стало сгустком этого искрящегося тепла. Ближе… мне нужно быть… к нему ближе…

— Ты что… ох… боги… — выстанывает мужчина из себя, когда я разворачиваюсь и сажусь к нему лицом, широко раздвигая бедра, спаивая наши животы. Ближе… еще ближе… обхватить ладонями лицо и прижаться губами — чтобы спустя мгновение уже задыхаться, когда его язык окажется во рту — такой горячий и такой жадный.

— Бьорн… ох… — срывается на полустон, когда он спускается губами по горлу, жарко разлизывая истончившуюся кожу. Руки его скользят по спине, сжимаются на талии и чуть приподнимают… к моей промежности прижимается его член, весь словно пылающий, очень, очень большой, слишком большой для меня, да я не смогу его… Он медленно входит, наполняя меня — и знакомое, слишком знакомое чувство что-то внутри переворачивает.

Я больше не сижу на руках.

— Ну что ты как деревянная?

Я лежу на спине, а под ней — замыленный красный ковер сдирает кожу на лопатках. Качается над головой лампа, свет её выжигает глазницы. Меня тошнит, очень-очень сильно тошнит, перед глазами плывут алые круги, доносятся голоса — чьи это голоса?..

— Старайся лучше, сучка!.. тебе за это платят!

Голоса чудовищ, пришедших только забирать, пришедших только пожирать. Голоса рогочущих тварей, выцарапывающих мои внутренности с каждым движением, с каждым толчком. В груди огромный ядовитый узел, узел этот все плотнее, все туже становится, все сильнее съеживается — чтобы рассыпаться тряской, охватывающей сразу все тело целиком...

— Лест?..

Дрожь пробирается в каждый уголок тела, собирая всю боль, что только может в нем найти — и выплескивает её наружу. Звенит в голове, звенит в ушах, кипит в груди и горле — больно, больно, больно, мне очень больно!.. прекратите, хватит, пожалуйста, хватит!..

— Лест!..

Я не сразу понимаю, что внутри — пустота. Не сразу понимаю, что закутана в одеяло, что меня баюкают на руках, что-то шепчут в волосы. Я пытаюсь выпутаться — в ответ меня сжимают сильнее. В наступившей тишине голос мужчины звучит словно из-под земли.

— Я сделал тебе больно?..

Больно? Катится эхом вопрос в пустоте отравленного тела. Он был очень осторожен, но внутри я вся словно вывернута наизнанку. Бьорн понимает мое молчание по-своему.

— Прости… я… я поторопился… Нужно было остановиться…

— Это… не твоя вина…

-...

— Это те… другие…

Бьорн медленно и глубоко дышит, крепко меня обнимая. Он очень долго молчит — мне даже кажется, что на этом все и закончится — и наконец произносит:

— То, что я выгляжу как они… может, поэтому?

Я поднимаю на него глаза. В рассеянном свете выражение лица его разобрать очень трудно, и практически невозможно понять, о чем он сейчас думает. Аккуратно ссадив меня на постель, он поднимается и, стоя спиной ко мне, отрывисто произносит:

— Я ведь не человек. Помнишь?