Среди чудовищ

5-9

Мелькают перед глазами ступени, скрываясь в новом приступе удушающей тошноты. Меня тащат куда-то высоко, но почему-то не становится светлей — наоборот, чем выше мы поднимаемся, тем темнее и тяжелее становится воздух. По этой лестнице мы все выше и выше поднимаемся вниз, словно небеса и ад поменялись местами. Ведущий меня человек молчит, на его лбу — испарина. Перед массивно окованной дверью он останавливается, утирает лицо и мелкими шажками по черным плитам, почти на цыпочках, подходит к ней и стучит.

— Господин! Я привел!

Я не слышу из-за двери голоса — из-за такой двери даже вой всех чертей не будет слышен — но слуга считывает какой-то знак, и она открывается. От переполняющего ужаса все перед глазами становится невыразительным и плоским, расплывается и вздувается пузырями. Меня толкают в спину, я делаю несколько шагов и спотыкаюсь о собственные ноги, чудом только не падая. Хлопок за спиной звучит как опустившаяся гильотина.

Я осталась одна.

Канцлер сидит спиной ко мне за столом с каменной столешницей. Черная спина абсолютно неподвижна, слышен только скрип — он что-то пишет, и больше ни звука не раздается в комнате, кроме этого скрипа. Этот звук наматывает все мои внутренности на веретено, пронзившее тело с головы до пят. В глаза бросается педантичность, с которой разложены на других столах инструменты, о назначении которых я не хочу знать; окна, явно устроенные не за тем, чтобы впускать сюда дневной свет; полы, в которых можно увидеть свое перекошенное отражение.

Скрип прекращается, я вижу сухую белую руку, откладывающую перо ровно в предназначенный для этого паз. Канцлер вырастает из-за стола и поворачивается ко мне, выражение его лица такое же, как и тогда — полное отсутствие всякого выражения — словно я видела его не месяцы, а минуты назад, словно мне так и не удалось сбежать от него. Мне ведь, по сути, действительно не удалось — человек из моих кошмаров беззвучно идет ко мне, каждым шагом выдавливая остатки воздуха, будто идет он не по этому полу, а по моей груди.

Остановившись передо мной, канцлер протягивает руку — как сердце не остановилось? — и берет меня за подбородок.

— Очень интересно, — звучит его бесцветный голос. — Значит, ты все-таки осталась человеком и выжила в лесу.

Сухие пальцы спускаются на шею, и в глазах канцлера впервые вспыхивает что-то, отдаленно напоминающее чувство. Я не выдерживаю, отвожу глаза — в окне не видно ничего, кроме серого неба, и кажется, что мира за этими стенами не существует.

— Очень… интересно. Как ты это сделала?

Серое марево за окном неподвижно и безжизненно. Пальцы на моей шее превращаются в удавку.

— Я задал вопрос. Будь добра на него ответить.

Я все-таки перевожу на него взгляд — и вижу лицо, в котором ничего не осталось от человека. Было ли в нем хоть что-то человеческое изначально? Или он сразу вот таким появился на свет?

— Вот оно что. Я понял, — он отпускает меня и отходит, деловито перебирая что-то на столе. — Говорить ты не хочешь. Ну что ж, значит язык тебе больше не понадобится.

Я смотрю, как он перебирает щипцы на одном из столов, и в какой-то миг страха внутри становится так много, что он перекипает, переплавляется, вытесняет сам себя, оставляя один лишь чистый разум. Терять больше нечего — я и так уже потеряла все, что у меня было.

— Чудовище…

Канцлер поворачивается с щипцами в руках.

— Продолжай. Ты встретила чудовищ в лесу?

— Ты — чудовище. А в лесу живут боги.

Глаза его загораются чувством, таким сильным, что на каменном лице его оно кажется огнем, нарисованным в камине.

— Боги? Ты видела лесных богов? Расскажи мне. Расскажи, кого ты видела? Ты видела Белую Владычицу? Она являлась тебе?

Канцлер не глядя кладет щипцы на стол, они скатываются на пол, но он даже не оборачивается на звук. Взглядом своим пожирая мое лицо, он торопливо подходит, хватает за руки, и я не удерживаю дрожь, охватившую тело от этого касания.

— Ну, говори!.. — он нетерпеливо встряхивает меня. — Как ты встретила их? Что ты сделала? Принесла жертву? Нужно пересечь реку в определенном месте? Где ты её пересекла? Ну же, говори!..

Я смотрю в лицо своему страху — и вижу одержимого, древнего старика. Вижу сморщенное лицо, по которому нещадное время прошлось своей бороздой, покрытые пятнами руки, седину в редкой бороде, слышу сырой и затхлый запах старости. Передо мной очень, очень старый человек. После встречи с лесными божествами… действительно ли должно его так сильно бояться?

Видя, что я не спешу с ответом, канцлер снова становится каменным изваянием. Отбросив мои руки, он возвращается к столу и сухо произносит:

— Что ж… вижу, говорить ты все-таки не настроена. Тогда послужишь моим изысканиям другим путем.

Он достает из ящика какие-то свертки, раскладывает по столешнице тонкие лезвия, звонит в стенной колокольчик — зовет слуг? — и начинает освобождать один из столов так буднично, словно хозяйка перед обедом. Я до последнего не хочу понимать, что он собирается делать, но когда появившиеся амбалы развязывают руки и разводят их в стороны, от понимания уже никуда не сбежать. Все тело изнутри становится однородным и твердым, ткни его — пойдут трещины.

— Раз уж ты не хочешь поделиться тем, как получить божественное благословение… — подходит ко мне канцлер с тонким лезвием в руке. — Поищем его следы в твоем теле.

Да чтоб тебя черти пожрали, сукин ты сын!..

Он стоит совсем рядом, я пытаюсь вывернуться, отодвинуться, глаз не свожу с лезвия — будто перышко тонкое, насколько же больно будет, когда им начнут резать? — когда краем глаза вижу движение и слышу звон разбитого стекла. В лишенное воздуха пространство комнаты врывается жгучая, льдистая свежесть горного ветра, взметая бумаги под самый потолок, закручивая и заворачивая их вихрем, а посреди всего этого вихря — огромная птица хлопает крыльями, медленно опускаясь на стол. Канцлер оборачивается и роняет свое лезвие, ошарашенные амбалы за моей спиной разжимают свои лапищи. Голос, раздавшийся в моей голове, гудит как охотничий рог древних племен.

— Кто здесь взывал ко мне?

Канцлер медленно опускается на колени, складывая руки в молитвенном жесте.

— О, моя госпожа, — голос его звучит высоко и ломко, так на него не похоже, словно кто-то другой говорит из его рта. — Ты почтила меня своим визитом. Я безмерно благодарен тебе за твою милость… Я воззвал к тебе с одной лишь целью…

— Молчи, несчастный. Сколько ты уже отравляешь собой эту землю? Скольких детей — моих и человеческих — ты погубил? И после этого ты смеешь взывать ко мне?

-Помилуй, Владычица, — канцлер опускается все ниже и ниже, съеживается, становится все меньше, а птица напротив растет, ее крылья уже всю комнату могут накрыть, ее голова достает до потолка. Я оказываюсь в углу быстрее, чем сама себя помню, не сводя с неё глаз, не сводя глаз с того, как пелена затягивает птичий силуэт и являет силуэт женский. Высокая беловолосая женщина с алыми глазами и алыми узорами на щеках касается босыми ступнями пола — и пол этот шипит и плавится под её ногами.

В замок канцлера явилась сама Аштесар.

— Смеешь говорить со мной? Смеешь о чем-то просить меня?

-Не смею просить, лишь умолять тебя… — торопливо отвечает ей канцер и тянет руки, словно пытаясь поймать хоть краешек белой одежды. — Осени меня своим благословением… позволь мне стать частью твоей паствы и не знать скорбей смертного удела…

Он что, бессмертия возжелал? На старости лет повредился умом или родился уже слабоумным? Богиня делает небрежный жест рукой — и половину стены вместе с окном будто срезает, обнажая просторы бесцветных небес. Я обхватываю голову руками, еще плотнее прижимая ноги к груди, а ворвавшийся ветер срывает воздух с губ и не дает сделать вдох. Дверь далеко, но надо выбираться отсюда, пока я тоже не попала под раздачу…

— Хочешь моего благословения? — между тем продолжает богиня. — Что ж, ты получишь его.

Склонившийся до самого пола, канцлер поднимает голову.

— О, Владычица…

— Радуйся и восхваляй меня, несчастный, — на пальцах Аштесар набухают алые искры. — Пепел костей твоих разнесут ветра по всем сторонам света, земля и деревья поглотят тебя, и ты станешь их частью. Радуйся и восхваляй меня — ты станешь бессмертным.

Искры на пальцах богини растут, их треск слышен даже сквозь завывающий ветер. Я смотрю и глаза отвести не могу, когда чувствую взор — и не могу ему противиться. Эти глаза… я уже видела их раньше… на сморщенном лице старой женщины, похожей на корягу, смеха ради нацепившую платье.

— А ты беги, девочка. Это у тебя хорошо получается.

Искры на миг сужаются до точек — и взрываются ослепительным пламенем.