Среди чудовищ

5-3

— Я ненадолго отлучусь, ладно?

— Да, конечно…

Девушка переплетает солому, взгляд её, мазнувший по моему лицу, практически лишен осмысленности. Шел пятый день, а с границы по-прежнему не было вестей.

Я выхожу из дома, и высокое небо практически оглушает меня лавиной солнечного света, подавляет тяжестью обледеневшего воздуха. Шаг за шагом, все дальше и дальше от дома, и темным шлейфом по снегу за мной тянется весь накопленный страх и сомнения. Далеко с таким грузом не уйти, тем более когда снег такой легкий и пористый. Я все равно иду — долго и упрямо перемешиваю его ногами, пока гудение в них не заглушает гудение далеких небес. До капища сил дойти не хватает — я останавливаюсь на полянке за источником. Отчего-то в голове и на языке страшная тяжесть, словно все это огромное синее небо держится на моей макушке, и стоит её опустить — и оно раздавит сосны, раздавит землю. О чем просить? Чтобы люди… что? исчезли? чтобы лед на реке растаял? чтобы никто не умер?.. Так, хватит.

Я делаю несколько глубоких вдохов и выдохов, перебираю в памяти все песни, что успела запомнить, и ни одна не кажется мне подходящей. С трудом, но я все же вспоминаю — печальную и тихую, что лишь однажды при мне напевала Юллан, тоскуя о чем-то ей одной ведомом.

— Волки в час ночной поры бродят стаями вокруг… олени мчат, кругом обрыв, где ты, милый друг?..

Пение вырывается из горла осколками слов, срываясь с непослушного языка высоко и некрасиво. С каждым тактом, с каждой секундой мне все яснее и страшнее делается, потому что не происходит ровным счетом ничего — ни дуновения ветра, ни касания, ни тем более божественного присутствия. От этого горло сводит и сжимается, и без того тонкая нить голоса прерывается. Нет… нельзя останавливаться… нельзя замолкать, ведь иначе это все тем более лишено будет смысла… Голос дрожит все сильнее, словно сам собой делается тише, когда внезапно ухает крыльями огромная птица — и от неожиданности песня обрывается и мгновенно растворяется в тишине леса.

Остановись.

Я медленно оседаю в снег под тяжестью собственного тела, смотрю на руки — багровые от холода. Никогда не думала, что способна испытывать такой холод… что такой холод вообще может существовать в этом мире. Надо… надо возвращаться… нет смысла и дальше сидеть тут в снегу. Сколько не дери горло — никто ко мне сегодня не явится.

Дорога назад погружается в туман слепого и беззвучного отчаяния. Снег ли не дает мне сделать шаг?.. проваливаясь в него по колено, а кажется — с головой, я не помня себя добираюсь до дома Юллан. Там, мазнув взглядом по округе, я натыкаюсь на знакомую женскую фигуру вдалеке и останавливаюсь.

Мейлс? Да, точно она, не узнать её трудно. Наверное, приходила Юллан навестить… За её спиной еще один силуэт, и туман вокруг меня вскипает, когда я понимаю — силуэт мужской. Кто-то черноволосый, неужели Рикан? Он вернулся? Может, он что-то расскажет, хоть какие-то новости… Я успеваю сделать несколько шагов им навстречу, когда внезапно Мейлс падает на колени, и пронзительный крик раскалывает сомкнувшуюся над нами тишину, как точный удар — стеклянную сферу. Колени у меня делаются ватными, в животе и горле стремительно разбухает ком. Подходить и спрашивать что-то больше не нужно.

То, что он рассказал… и так уже очевидно.

...

— Мор… отец Кары… и еще двое, с другого поселения…

Брик прижимает к себе Юллан, но та как будто не слышит его голос — молча цепляется за него, словно тонет. Я тянусь взять её за руку, и на миг в опустевших от ужаса глазах мелькает знакомое тепло. Она чуть сжимает мою ладонь в ответ, и мне дурно от слабости в этой руке.

— Нашей группой руководит Бьорн, и мы пока держимся без потерь. Но у нас участок хороший, в горку…

— А… а когда они вернутся?..

Печаль в глазах у Брика делает мой вопрос невыносимо глупым — просто до нелепости.

— Прости, Лестея. Пока не спадут морозы… а когда это будет, одним богам известно.

— Будь они прокляты… — шепчет Юллан на грани слышимого. Кого она проклинает — людей или богов?

Я подтягиваю колени к груди — в ней темно, холодно и пусто, как в заброшенном доме. Чувство привычное настолько, что возвратиться к нему оказалось легко и естественно. Я привыкла терять. Я привыкла отдавать. Я привыкла…

— Бедная Мейлс… Они ведь уже давно были вместе…

... К боли нельзя до конца привыкнуть. К страху нельзя привыкнуть. Можно выломать и прогнуть себя изнутри, чтобы меньше его чувствовать. Но рано или поздно этот прогиб обернется болью куда более чудовищной, чем ты предпочел игнорировать…

— Нужно будет… провести прощальный ритуал… потом, когда все закончится…

— Обязательно проведем. Ты только береги себя, умоляю… береги себя и нашего малыша…

Они обнимаются так крепко, так крепко сжимают руки, словно пытаются кости срастить сквозь кожу. Я смотрю на их лица, такие разные, но неуловимо похожие в этот миг, и пустота у меня внутри пульсирует болезненно и жадно. Не хочу больше терять. Не хочу больше никому ничего отдавать.

Брик снова уходит — он вырвался буквально на полдня, проведать нас. Юллан скручивается в дрожащий и пульсирующий комок, могла бы — уже полетела бы следом, но из-за беременности она не может меняться, и это убивает её. Сильная и смелая, она вынуждена сидеть и ждать, пока все, кого она любит, шагают по краю, рискуя в любой момент оказаться по ту сторону света. Я понимаю её лучше, чем мне бы хотелось.

Звенящая тишина снова смыкается над нашими головами — я никогда не думала, что можно так её ненавидеть.

...

— Ты справишься без меня? Нужно пойти к Мейлс… ей нельзя сейчас оставаться одной.

Юллан смотрит виновато, и я тороплюсь стереть это выражение с её лица.

— Конечно справлюсь. Может, мне тоже стоит пойти?..

— Лучше не надо… ей будет труднее горевать, когда рядом… ммм…

Кто-то посторонний, да?

— Тогда я буду дома. У нас дома. Ну, мало ли…

— Да, хорошо. Я тогда сама к тебе зайду.

Юллан уходит в ночь и уносит за собой остатки тепла и света, что еще согревали меня — и я впервые за все это время остаюсь по-настоящему одна. Чувство это опускается на меня не сразу — постепенно прибывает, словно вода в половодье, оно медленно затягивает, сдавливает грудь, голову… дышать становится так трудно, как будто и в самом деле вокруг меня — вода; она заливает пол и стены, пропитывает их насквозь, и кажется тронь — разлезется под пальцами.

В нашем доме еще холоднее и еще темнее. Я забираюсь в постель Бьорна — идти на второй этаж нет ни силы, ни храбрости. Невесомо окутавший запах окрашивает пустоту и мрак внутри тоской и болью, и тоска эта бродит по телу, что изнутри обернулось сплошным синяком и ссадиной. Не хочу... не хочу терять... хочу, чтобы они всегда были рядом... всегда были со мной...

Но со мной остается только темнота.