Среди чудовищ

4-7

— Не хочешь с нами пойти?

Мейлс стоит в десяти шагах от дома и ближе почему-то не подходит. С ней рядом — еще несколько девушек, их лица кажутся мне знакомыми. Наверное, видела на празднике.

— Мы идем убирать и снимать украшения, — добавляет женщина, видя мое замешательство.

Я растерянно вытираю руки о передник — дома никого нет и не будет до вечера, к Мейлс меня просили не подходить, но тут не только она и зовет она не к себе домой… Явно все это понимая по моему лицу, Мейлс смеется и закатывает глаза.

— Боги, вот застращали девочку, скажите? Шагу из дома боится сделать!

— Ничего я не боюсь, — бурчу себе под нос. И правда, что я как девочка… если отругают потом — ну, буду знать на будущее… Но не думаю, что в послепраздничной уборке есть что-то дурное. — Сейчас, подождите минутку!..

Мы идем гуськом друг за дружкой по глубокому снегу — его здорово навалило в последние дни, тем больше было мое удивление, когда Кьелл, а вслед за ним и Бьорн в такую непогоду ушли из дому на несколько дней. Я сидела у себя практически безвылазно, даже к Юллан не ходила — и она не приходила ко мне. Кажется, после того вечера нам обеим было одинаково неловко, и требовалось время, чтобы эта неловкость утратила остроту.

Мы выходим на поляну, где уже трудятся другие девушки — снимают венки, сматывают гирлянды — и я сразу же вижу копну густых рыжих волос. Она видит меня тоже — сразу встает со своего места, падают венки с её коленей — но ничего не говорит, только смотрит. Мне не по себе от её взгляда, и сразу вспоминаются слова Кьелла про зацикленность. Если со стороны мужчины я могу это представить, то вот со стороны женщины… на что вообще похоже это чувство?.. И что мне теперь делать? Подойти к ней как ни в чем не бывало?

— Милая, подержи вот здесь, — обращается ко мне одна из женщин, вручая снятую гирлянду, и начинает ловко сматывать, только постукивают на ней шишки и грозди янтарных бусин. Мне ничего не остается, кроме как начать ей помогать.

— Мама, почему ты меня не позвала? — раздается за спиной голос, когда мы почти закончили. Я бросаю взгляд и узнаю подошедшую к нам девушку — это она тогда говорила с Кьеллом на празднике. При свете дня её лицо нравится мне еще меньше — выглядит так, словно его наспех выскоблили тупым резаком по дереву. Не слишком церемонясь, она выдергивает у меня из рук гирлянду и отпихивает в сторону.

На мгновение я впадаю в легкий ступор. Чем я успела обидеть эту незнакомую мне девушку, что она так на меня косится и так сильно хмурит брови? Или она со всеми так?

— Кара опять за свое, — со смешком произносит Мейлс, когда я присаживаюсь напротив неё за один из оставшихся на поляне столов и берусь расплетать праздничную обмотку. Каждое дерево по стволу было такой украшено, и теперь нужно было расплести крученые нити и аккуратно разложить их по цветам. Узоры каждый год складывали по новой, повторяться было плохой приметой.

— В каком смысле?

— Ну, — не переставая посмеиваться, говорит Мейлс, — она всегда недолюбливала женщин, которые жили с Кьеллом. Даже Юллан перепадало, пока она не пояснила доходчиво…

Через всю поляну щеку мне покалывает взгляд — моток гирлянды в руках не интересует девушку совсем, руки её движутся механически. Очень быстро я не выдерживаю и пересаживаюсь так, чтобы даже краем глаза её не видеть.

— Судя по всему, поговорили вы не очень удачно… — кажется, что Мейлс замечает вообще все.

— Да нет, — отзываюсь я. — Мы вообще не поговорили.

— Правда? Очень на нее не похоже.

Улыбка получается словно сама собой. Что-что, а молчаливость Юллан совсем не свойственна…

— Это точно.

— Ничего, образуется все… не зря же добрый знак на празднике был.

Я вспоминаю многоцветное сияние в небе и последовавшее за ним видение. Становятся деревянными пальцы, я несколько раз сжимаю и разжимаю их, чтобы вернуть чувствительность.

— А с мальчиками как? Все обсудили? — шепотом, не скрывая любопытства, спрашивает Мейлс. — Это ведь куда важнее…

Лавка становится до ужаса неудобной.

— Ну… поговорили… — отвечаю с неохотой.

— И все?

— А что еще?..

— Ночь же такая благостная была, могли бы и не только поговорить.

Бесстыдница, ей бы только…

— Вы что тут, только по праздникам… не разговариваете?

— Ну почему же, в любое время дня и ночи, как душа пожелает. Но все-таки ночь Аштесар была, могли бы и постараться.

— А что в ней такого особенного?

Мейлс щурится так коварно и похабно, что мне не по себе делается, и я уже жалею, что ввязалась с ней в этот разговор.

— Что ты вообще про эту ночь знаешь?

— Ночь Аштесар, это когда олений бог несет её на своей спине, когда она сильнее всего… ты чего смеешься?

Женщина утирает глаза, подрагивает ее необъятная грудь над столом.

— Мамочки, кто тебе эти детские сказки рассказал? Юл? Или Кьелл?

Я чувствую себя одураченной — причем несколько раз — и молча смотрю на Мейлс, пока она успокаивается. Глянув по сторонам, она наклоняется ко мне и говорит почему-то шепотом:

— Знаешь, как Аштесар и Тамаркун стали хранительницами леса? Каждая из них возлежала с оленьим богом и понесла от него в свою ночь — Аштесар зимой, а Тамаркун летом. Родив ему дитя, они получили силу бога и стали бессмертны.

Я пытаюсь представить, каково это — возлежать с оленьим богом и родить ему — и мне становится нехорошо. Видя мое лицо, Мейлс хихикает и машет ладонью перед лицом.

— Вот такая легенда, а верить или нет — твое дело.

Я позволяю себе недовольно фыркнуть и вернуться к переплетению нитей. Ну у них и легенды в лесу… хотя городские не лучше.

Мы продолжаем расплетать обмотку, переговариваясь тихонько, когда рядом садится та самая Кара. Зыркнув на меня исподлобья, она тоже берется за работу с таким рвением, словно от этого зависит по меньшей мере жизнь её и её семьи.

— Нашли время болтать, — цедит она сквозь сжатые зубы. — Ты, у тебя сейчас все цвета перепутаются, кто их потом будет обратно разбирать, а?

Я кошусь на свои нитки — ровно лежат, никого не трогают. Таких склочных барышень проще не замечать или во всем соглашаться, иначе не отцепятся.

— Ты что, нитки в руках первый раз держишь? Чему вас, городских, только матери учат?..

Конкретно меня учили… всякому.

— Кара, угомонись, — произносит Мейлс, улыбаясь уже не так расслабленно. Я молча разбираю плетение — красную нитку в одну кучку, белую — в другую, синюю — в третью.

— А ты что примазываешься? Тебе вряд ли перепадет!

— Ну а вдруг?

— На чужое, — бросив на меня до того выразительный взгляд, что и слабоумный понял бы правильно, — разевают рот только животные. В том числе двуногие.

Ах, вот кем ты считаешь людей? Теперь понятно… какое-то животное явилось и отняло мужчину, за которым ты бегала уже очень давно. Я наклоняюсь и, заглянув под стол, хватаюсь за кончик юбки и слегка приподнимаю — всего-то до щиколоток, но Кара вскрикивает так, словно я руку ей между ног запустила. Нежная какая…

— Ты что творишь!..

Я сажусь ровно и возвращаюсь к своим ниткам.

— Ноги считаю.

Она замолкает, вытаращив и без того круглые глаза — жаль, что не надолго.

— Ах ты маленькая др… — и булькнув, замолкает. За спиной я чувствую такую ярость, что можно весь этот лес спалить дотла.

— Кара, лучше бы тебе замолчать, — добродушно говорит Мейлс, не глядя в её сторону, да ей и не нужно никуда смотреть. — Иначе Юллан не постучит в дверь твоего дома, когда туда явится.

Сказанное вслух и мысленно явно действует — и девушка наконец замолкает, сосредоточив всю свою нерастраченную свирепость на расплетании ниток, и показательно ни на кого не смотрит. Мейлс мне подмигивает, а потом кивает за спину, но обернуться я не решаюсь. Сижу ровно до тех пор, пока работа не закончена, и лишь когда последняя нитка аккуратно уложена, поднимаюсь из-за стола и оборачиваюсь. Стоя в двух шагах от меня, Юллан осторожно улыбается.

— Не хочешь зайти ко мне? Чаю бы выпили…

Я смотрю на её протянутую руку и думаю, что понимать природу этого чувства совершенно не обязательно.