Среди чудовищ

5-10

Как я выскочила за дверь — сама не помню, как не полетела кубарем с лестницы — сама не знаю. Грохот, раздавшийся вслед за вспышкой, оглушил и отбросил в стену, по ощущениям размазал по ней, но почему-то не убил. Спускаясь вниз наперегонки с огнем, воем и гулом, будто зашатались незримые опоры небес, я несколько раз налетела на бестолково мечущихся слуг — ничего не понимающие, не привыкшие думать, они бросались из стороны в сторону как мотыльки под светом лампы. В очередной раз столкнувшись в коридоре с перепуганной девушкой, я вцепилась в её плечи и крикнула:

— Пожар! Бегите!..

…Паника поднялась ужасающе быстро. Проталкиваясь все ниже и ниже сквозь толпу народа, я на бегу пыталась вспомнить дорогу к темницам и, к счастью, вспомнила. Внизу тоже началась неразбериха — метались охранники, зачем-то вооружались и неизбежно сталкивались лбами. Не получившие четкого приказа, они пытались выполнить все возможные одновременно. К камере Шири я пробираюсь, чтобы с яростным отчаянием и безысходностью дернуть дверной замок — тупица! как собиралась спасать, если даже ключей нет!..

Девушка цепляется за прутья, глаза её размером с блюдца.

— Лест? Что происходит? Что случилось?

Я дергаю замок с такой силой, что ломаю сразу несколько ногтей до основания. Черти!.. Где тот слуга с ключами? Где мне его искать?!.. Оставаться тут нельзя, а уйти одной и бросить Шири, беспомощную, напуганную, всю искалеченную… Я мечусь из стороны в сторону, то пытаюсь расковырять замок, он естественно не поддается, пытаюсь найти эти чертовы ключи, но нигде поблизости их нет, а вдалеке слышны голоса, крики… Не могу, боги, не могу так, не могу ничего!.. От отчаяния в глазах вскипают злые слезы, руки трясутся, все тело трясется, когда меня практически отшвыривают в сторону — и мужская фигура заслоняет собой решетчатую дверь.

— Я сейчас, родная, сейчас… — раздается голос, а вслед за ним — скрежет. В воздух резко пахнуло грозой, и в немом изумлении я смотрю, как увесистый чугунный замок лопается и рассыпается трухой, а решетка срывается с петель и летит в сторону, лишь чудом меня не задев. Незнакомец бросается к Шири и подхватывает её на руки, бережно прижимая к груди. Взгляд, брошенный на меня из-за плеча, окатывает ненавистью, способной разрушать не города — целые страны; он успевает развернуться и сделать шаг, когда девушка обхватывает его лицо руками и торопливо произносит:

— Милый, не надо… она не враг. Давай уйдем отсюда поскорее.

Мужчина переводит взгляд на Шири, и от проступившей на нем нежности лицо его меняется практически до неузнаваемости.

— Как скажешь, сокровище.

Он уходит с Шири на руках, а я отчего-то не могу сразу за ними последовать. Словно натянутая струна, что-то во мне гудит: стой. Не приближайся. Это опасно. Что это за человек… и человек ли он? Я невольно смотрю на труху, оставшуюся от замка, и медленно выпускаю из груди сдавленный воздух.

Пора и мне выбираться отсюда.

Во дворе такая же суета, что и внутри; спешно пробираясь к воротам, я оглядываюсь на замок, и на месте одной из башен вижу обломанный зубец, охваченный пламенем. Пламя пожирает камни, словно сухое дерево, и очень быстро люди понимают, что тушить его водой и песком бесполезно. Протискиваясь сквозь толпу и оставляя в ней лоскуты одежды и кожи, я наконец выскакиваю за ворота; они смотрят в сторону города, и навстречу из него по хорошо утоптанному снежному покрову стремительно приближается отряд всадников. Встречаться с ними хочется меньше всего, и я спешно соскальзываю по снежной насыпи и устремляюсь в сторону леса, где в просвете деревьев угадывается застывшее тело реки. Только бы добраться до нее… только бы добежать, а там уж… там уж как-нибудь, но отыщу дорогу домой… только бы добежать… только бы сил хватило…

— Эй! Стоять!..

Да боги милостивые…

За моей спиной на дороге — тот самый охотничий отряд, и человек во главе его не сводит с меня взгляд. Человек этот меня узнает, и я его узнаю тоже. Бульдожья морда, неужели жив остался после того раза? Жив, да не совсем цел: подпорка вместо ноги, повязка через пол-лица… Смотрит оставшимся глазом, багровеет и раздувается лицо его, словно сейчас лопнет.

— Ты… Ты!.. Ах ты сука! Да из-за тебя я!..

Провались, провались ты пропадом! Я скатываюсь по склону и скачками несусь к деревьям, от чудовищной рези в боку темнеет перед глазами, шумит в ушах, но злые окрики за спиной я слышу, слышу, как множатся голоса, разлетается щепками кора деревьев. Как быстро они догонят? Насколько еще мне нужно ускориться, чтобы успеть?..

Я спотыкаюсь о незаметную корягу, падаю и внезапно съезжаю вниз — прямо на лед. Боги… река ведь замерзла… что мешает им преследовать меня дальше, раз люди уже перешли границу?.. Я пытаюсь подняться, локоть простреливает болью, когда что-то со свистом проносится слева, обжигая ухо — и я вижу капли крови, стекающие по лицу вниз, прямо на лед. Бежать дальше… кажется, бесполезно.

Человек на пригорке перезаряжает ружье, стоящие рядом понукают его возгласами. С такого расстояния и не попасть в цель… наверное, молодой еще охотник — не успел уяснить, как мала разница между оленем и человеком, а старшие товарищи только рады его научить. Балдог стоит в стороне, его взгляд пропитан ядовитым торжеством — получай, сука. Я не догнал тебя тогда, но теперь уж точно не упущу. Ты как на ладони здесь — на широком ледяном просторе. У нас лошади и ружья, а что у тебя? Что у тебя, кроме едва послушных от усталости ног?

У меня нет ничего.

Незримое дыхание касается спины, словно огромная теплая ладонь слегка подталкивает вперед — поднимайся. Колотятся ноги и руки, пока я медленно встаю во весь рост, что-то кричит Балдог охотникам, когда раздается еще один выстрел, и мгновенно отнимается левое плечо. Кровь бежит по руке, горячо обволакивая кожу и срываясь тягучими каплями с кончиков пальцев — но мне почему-то совсем не больно и как будто даже не страшно. Ветер срывает сухие снежинки с ветвей, скользит под ногами едва уловимым шелестом. Так близко от капища оленьего бога мне не нужно его звать.

Он и так уже здесь.

…

Когда Мелар промахнулся во второй раз, Балдог почувствовал раздражение. Сколько можно церемониться? Пристрелить тварь да и дело с концами, а уж девка это или чудище — невелика разница. Когда третий выстрел лишь черканул её по виску, практически не задев, он вырвал ружье из дрожащих рук ученика.

— Смотри как надо, сосунок.

Встать в упор, навести ружье — и застыть, замереть, упиваясь превосходством и силой, текущей от древка. Этот миг не сравнить ни с чем, в этот миг он чувствует себя практически богом, когда внезапно в нависшей тишине невесть откуда взявшийся ветер доносит до него голос — и руки вздрагивают.

— Она что… поет? — неуверенно спрашивает кто-то из охотников, хотя ответ и так очевиден — стоящая на льду девушка подняла к небу разбитое лицо, и все нарастающий ветер доносит звуки, но не их смысл. Стряхивая с себя оцепенение, Балдог прицеливается снова — какая разница, да пусть хоть разденется и спляшет, она должна отплатить за его ногу, за его глаз, за его товарищей, которых хозяйка отдала канцлеру!.. А ветер все крепчает, все громче воет в ушах, женский голос теряется в этом гудении, словно не ветер вовсе — земля гудит под ногами. Ведьма… как есть ведьма, лесное чудовище!.. Давно пора снести её голову!.. Он стреляет — на этот раз без промаха, но воздух перед женским лицом словно идет рябью — а она продолжает петь. Да что за…

— Смотрите!.. — истошно взрывается чей-то окрик.

Отрывая единственный глаз от прицела, Балдог поднимает голову — и роняет ружье. Изо льда, ветра и мрака за девичьим телом поднимается четкий силуэт. Становясь все выше и выше, он вытягивается к небу, постепенно обретая форму. Голова его похожа на оленью, но рога гребнем идут по шее и спине, стоит он на двух ногах, весь переливаясь молниями, словно грозовое облако. Парализующий и ослепляющий ужас хватает его и тянет вниз, и Балдог кричит, с трудом узнавая собственный голос:

— Стреляйте! Огонь, огонь!..

Нестройные выстрелы достигают цели, пробивают чудище насквозь, но в ту же секунду грозовая плоть снова становится единым целым. Шея его непомерно вытягивается, приближается к людям, голова растет все больше и больше, и вот уже Балдог не видит ничего — только огромную оленью голову с человеческими глазами, в которых сверкают тысячи молний одновременно. Он делает шаг назад и еще один, падает, ползет на четвереньках, не слыша уже ни криков, ни ветра, ни пения, что не стихало ни на минуту, становясь все звонче и звонче. Слипшиеся от ужаса внутренности сбились в комок где-то в глубине его тела, непослушного и неподъемного.

— Пощади… те… — вырывается из него. — Помилуйте… прошу…

Огромная пасть перед его лицом раскрывается, и половина тела исчезает в ней словно отрезанная. Раскрывается снова — и тогда исчезает вообще все.