Среди чудовищ

4-8

— Ты не сердишься на меня?

В ответ на мой вопросительный взгляд Юллан чуть виновато улыбается, заправляя волосы за уши.

— Я ведь тоже, как и они… но ничего не сказала. Моей части внутри тебя нет, но есть след…

— След?

— Ага. Когда происходит замыкание, от сближения сути существ на них остаются следы. Знающие могут их разглядеть.

— А Мейлс знающая?

— Что? А, так это она тебе сказала? Да, она хорошо видит такие вещи.

Юллан откидывается на спинку своей качалки; укутанная в плед, с кружкой чая и румянцем на щеках, вся она — средоточие уюта и безмятежности. Мне хочется смотреть на неё бесконечно — как она щурится, отпивая из кружки, как поправляет плед, украдкой оглаживая незаметный еще живот, как отбрасывает пряди волос, кучеряво подскакивающие у локтей. Одно ее присутствие и дыхание способно заменить печку, что жарко гудит, разгораясь. Вечереет, становится все холоднее, бездонный колодец неба сплошь усеян оскольчатым серебром.

— Но я рада, — произносит девушка негромко и мягко, покачивая кружку в ладонях, — что ты не испугалась и не решила нас покинуть.

— Да ну, что ты такое говоришь…

— Я серьезно, — глаза ее не дают в этом усомниться. — У людей такие союзы не приняты, мы это знаем. У них не принято, чтобы двое мужчин любили одну женщину и наоборот, чтобы женщина любила женщину… у людей все очень строго с этим. Мы боялись, что ты не захочешь остаться, когда узнаешь, что стала невестой…

Статус невесты — последнее, что меня беспокоит теперь. Как я могу их покинуть, когда сама мысль снова остаться одной превращает внутренности в студень? Украдкой взглянув на Юллан, я сжимаю пальцы крепче, вся сжимаюсь крепче — чтобы слова не рассыпались из горла.

— Скажи, а мне правда… можно?

— В смысле?

— Можно, чтобы меня… любили?

Юллан очень долго и внимательно смотрит, а потом медленно произносит:

— А почему ты думаешь, что нельзя?

— Ну… как сказать-то… — выдерживать пыткий, пронзающий, все понимающий взгляд девушки напротив практически невыносимо. Щеки заливает краснотой, жарко покалывает шею. — Ты ведь понимаешь. Зачем спрашивать?..

— Я-то понимаю. Мы давно заметили, что ты слишком сильно стараешься, и это нас беспокоит.

— Да чего тут беспокоиться… — бубню себе под нос со стыдом. Хотела как лучше, а вышло как всегда. — Нашли повод… я просто… ну… старалась быть благодарной… не быть нахлебницей, это же естественно.

Юллан молча на меня смотрит, а внутри стучит все сильнее.

— Скажи, Лест, — голос её звучит глубоко, практически за гранью, еще чуть-чуть — и он будет в моей голове. — Чего ты так сильно боишься?

— Что?..

Чего я так боюсь?.. а я что — боюсь?.. Женщина напротив меня не шевелится и не говорит, и у меня потеют ладони, и жар — во всем теле.

Я и правда очень боюсь — до смерти.

— Что… что буду вам не нужна… не угодна… — слова вырываются и падают в тишину, словно камни в темную воду. — Не буду… полезной.

— И что тогда? Если ты станешь бесполезной, что тогда?

— Вы… вы больше не будете ко мне добры… и… и я перестану вам нравится… вы будете злиться на меня и прогоните из дома, я останусь одна в этом лесу, замерзну и…

— И умрешь?

-...и умру.

— Ты сама себя сейчас слышишь?

Я поднимаю на нее глаза — почему-то фигура девушки расплывается. Тянусь потереть, ладони становятся мокрыми, но Юллан я вижу ясно. От мягкости и расслабленности в ней не осталось и следа, делая до невозможного похожей на Кьелла.

— Если бы такое сказала я, что бы ты мне ответила?

— Что ты дура. Ой! Я не… не имела в виду…

— Ты все правильно сказала. А теперь подумай — чем я лучше тебя?

— Да всем… всем ты лучше… я же… ты ведь знаешь, чем я занималась и откуда пришла…

— Если бы это была я, ты бы тоже так сказала?

Голова у меня гудит, перед глазами плывет. Если бы… если бы это была Юллан… перестала бы я любить её?.. перестали бы её любить Бьорн и Кьелл?

— Я не жду, что ты быстро это поймешь. И пока это не произойдет, мы все будем повторять тебе одно и то же, раз за разом. Ты важна для нас. Ты драгоценна для нас. Ты можешь ровным счетом ничего не делать — просто существовать в этом мире, и этого уже будет достаточно, чтобы тебя любить. Понимаешь?

— Но…

— Без но.

— А…

— И без а.

Она хмурится, но уже показательно и слегка игриво. Из тугой тяжелой груди вырывается нервный смешок.

— Ладно… как скажешь.

— Умница-девочка. Эх, родись я мужчиной, уже давно затащила бы в храм. Чего только тянут эти охламоны…

-...!

— Ну что ты так смотришь? — смеется она надо мной. — Твое счастье, что во мне преобладает женское начало и женские инстинкты — иначе у тебя было бы на одного жениха больше.

Я представляю кучерявого рыжего парня с веснушками, и мне становится не по себе. Похихикивая, Юллан поднимается, идет к печке, чем-то шуршит и мурлыкает. Я прикладываю руку к груди — в ней словно вытряхнули старые одеяла, подняв тучи пыли и пуха. И я сомневаюсь, что когда эта пыль осядет, все вернется на свои места — хорошо это или плохо, понять можно будет только потом.

Озадаченная, я не сразу замечаю, что стало тихо. Внезапно наступившая тишина пробивает спину жгучим холодом, я привстаю со своего места, но никого в закутке не вижу.

— Юллан?

Брякает что-то, доносится странный звук, а вслед за ним шорох и шелест. Я подхватываюсь и в пару шагов оказываюсь у печи — и почти сразу теряю голос, собственное тело теряю в пространстве.

Юллан сидит на корточках, лицо ее цвета известки. Вот она достает из-под юбки ладонь — и вся она окрашена кровью.