Среди чудовищ

4-6

Кьелл возвращается поздно ночью — я успеваю задремать в кресле. На звук осторожно прикрытой двери вздрагиваю, но никого в комнате не вижу — зато хорошо чувствую знакомое присутствие и быстро нахожу его сосредоточение.

— Кьелл?

Он всегда покидает тень, когда я зову его, но сегодня пространство полумрака лишь едва уловимо колышется, выдавая присутствие живого существа.

— Почему не показываешься?

— А ты хочешь меня видеть? — звучит шорохом опавшей листвы в моей голове.

— Да… да, я хочу тебя видеть.

Бледный и всклоченный, он медленно присаживается напротив, не сводя с меня воспаленного взгляда. Когда тишина между нами вскипает до треска, он наконец произносит:

— Что этот тебе говорил? Я… почти не слышал… только последние слова.

— Он… — мне почему-то тяжело слышать свой собственный голос. — Он напомнил, кто я есть… чем занималась раньше.

Кьелл прикрывает глаза так, словно ему ужасно больно.

— Сука, — выдыхает он едва слышным шепотом. — Он… сделал это с моим лицом?

— Нет.

Облегчение вырывается из него стоном того, кто с палящего солнца ступил в тень. Он так этого боялся? Сказанные слова всплывают в памяти, отравляют её, и я позволяю себе подтянуть колени к груди и обхватить ладонями оледеневшие стопы — все никак не согреются...

— Замерзла?

— Нет… это так, ничего…

Он бесшумно поднимается с места и скрывается в кухонном закутке, чтобы спустя пару минут вернуться оттуда с тазом горячей воды. В немом изумлении я наблюдаю, как он опускается перед моим креслом и несмело касается обивки рядом с ногами.

— Позволишь?

Он что, собрался…

Не дожидаясь ответа, он тянет на себя мою ногу, осторожно стягивает шерстяной чулок и обхватывает горячими ладонями ледяную стопу. Мурашки стремительной волной поднимаются вверх — по голени и бедру, животу и спине, груди и шее — прокалывая кожу сотней иголок. Ошарашенная, я могу только смотреть, как он опускает мою ногу в горячую воду, омывает ее, а потом и вторую… давлением больших пальцев пуская волны тепла во все уголки тела, застывшие и оледеневшие так давно, что они даже не ощущаются его частью. Он не поднимает головы, и лица его я почти не вижу — только легкое покачивание макушки и натяжение ткани на руках. Этими руками он сегодня до полусмерти избил другого мужчину.

И меня это почему-то не беспокоит.

Меня беспокоит нарастающее покалывание между ног и сухость во рту, а ещё — страшное желание запустить руку в его волосы и… желание сформироваться не успевает, когда он отбрасывает их небрежным жестом со лба, и я наконец вижу его лицо — словно охваченное лихорадкой, проглоченное безумием. Он поднимает на меня взгляд, и руки его замирают. Сухо и бестолково дергается горло, когда он прижимается губами к колену, потирается о него щекой. На проституток так не смотрят.

Так смотрят на идола перед тем, как заколоть овцу на его алтаре.

Я сжимаю пальцами края юбки, не опуская их вниз. Я смотрю на мужчину, отчасти догадываясь, о чем он сейчас думает — хвала богам, что лишь отчасти. Он делает свои намерения ясными, когда кладет обе ладони на мои колени и едва ощутимо надавливает. Я могу свести их сейчас, мне ничего не стоит сейчас его пересилить.

Но я этого не делаю.

… Руки в его волосы я все-таки запускаю — и едва контролирую силу, когда он прижимается ртом между ног. Пальцы его сдавливают бедра так, словно я вырываюсь, рывком подтягивая ближе, ближе, куда еще ближе!.. откинуться на спинку кресла и тут же — снова скрутиться, часто и резко выпуская воздух из груди. На миг он отрывается, жар сменяется холодом, внутри словно что-то замыкается — и сознание погружается в густую теплую воду. В ней легко и естественно кажется выпустить из груди сдавленный стон, сжать бедрами мужскую шею и нетерпеливо надавить — вырвавшийся смешок и легкий укус в мягкость бедра все тело простреливает насквозь. Шершавый… какой же шершавый у него язык… он не должен таким быть… а когда задевает клитор, словно невзначай, хочется взвыть и подпрыгнуть… он прикасается к нему все чаще, все судорожнее сжимаются бедра, туман в голове все сгущается, когда мужчина внезапно отстраняется — чтобы наполнить пульсирующую пустоту внутри пальцами и начать ими двигать, сначала мягко и осторожно, но с каждой секундой все резче и злее, пока все внутри меня не вскипает.

— Нравится? Нравится, как я делаю? — спрашивает он, не сводя поглощающего взгляда с моего лица. Скулеж вырывается из горла ему в ответ, и Кьелл улыбается — впервые за сегодня — чтобы снова опустить голову.

… И пока меня не скрутило, не выломало конвульсиями, он не убирал пальцы, не отрывал языка. В глазах стоят слезы — я быстро вытираю их ладонями, на них расплываются хаотично следы от зубов. Поднявшись, Кьелл берет меня на руки — и мог бы вынести в лес и оставить там в этот момент. К счастью, несет он меня в спальню, чтобы укутать со всех сторон одеялом, а потом прижать к своему животу и груди, уткнуться носом в волосы. Тяжелая рука давит, но не душит, словно пристегивает меня к нему, и тепло разливается по телу, заполняя его целиком. Весь прожитый день кажется прожитым давным давно, кажется страшным сном, увиденным в детстве.

— Спи, Лест… спи, солнышко…

И я засыпаю.

…

Утро мягко закрадывается под веки, окружает своей пушистой серостью. Падает снег — опять навалит огромные сугробы, и Бьорн полдня будет расчищать тропки у нашего дома и дома Юллан. Я вытягиваюсь с хрустом, подумываю встать — но у спящего рядом мужчины другое мнение. Теплый и взъерошенный со сна, Кьелл притягивает меня к себе и утыкается носом в шею.

— Куда?

— Завтрак готовить…

— Ой, спи лучше…

— Да утро уже…

— И что? Спи…

Сам он, кажется, еще не до конца проснулся. Я зарываюсь пальцами в его волосы — как же хорошо они пахнут… он стискивает меня крепче, и дыхание влажностью щекочет шею.

— Хорошо… погладь еще…

В груди пузырится, лопается что-то, и мне хочется тихо смеяться.

— Вот так?

— Угу…

Его объятья пульсируют силой, но тихой, умиротворенной. Потираясь кончиком носа о мою шею, он вжимается теснее — возбуждения в нем я не чувствую, только тихую и робкую жажду ласки и нежности. Ну уж с этим-то я справлюсь. Это я точно могу ему дать.

— Тебе никуда не нужно сегодня? — спрашиваю тихонько, перебирая пряди волос.

— Не-а. Сегодня Бьорн идет на границу.

— Что вы там вообще делаете?

— Оберегаем, чтобы не прервалась нигде. Иначе быть беде.

О бедах думать не хочется — особенно в пуховой, медленной тишине раннего утра. Прижаться губами к макушке, интуитивно скорее, чем заученно — и выдохом выпустить трепет от касания к шее. Пусть бы это утро длилось подольше.

Пусть бы оно вообще никогда не заканчивалось.