Среди чудовищ

1-8

Спустя примерно неделю ранним утром Астейра снимает бинты и неожиданно велит мне лечь подогнув ноги. Долго и тщательно проминает низ моего живота, и я невольно морщусь от окатывающей его боли. Старческое лицо почти ничего не выражает, когда она отходит и ополаскивает руки в тазу.

— Кто тебя так?

— Что?..

Старуха кивает на мой живот.

— Кровь когда последний раз была?

— Месяца два... или три назад...

— Сильно шла?

— Очень...

Вместо положенных пяти дней я маялась с подкладом две недели, хозяйка уже собиралась лекаря звать — но тогда заболела одна из самых дорогих наших проституток, и ей стало не до меня. Стояла середина лета, в пристройке было ужасно душно, но несмотря на это и почти невыносимую боль, это были самые счастливые две недели в моей жизни — ведь во время этих дней к работе не допускали.

— А до этого?

Регулярностью мои кровотечения не отличались — хоть нам и наказали следить, мне всегда это делать было трудно. Вот и теперь я жевала губу, пытаясь вспомнить. А до этого...

— Тоже где-то так.

Астейра цокает языком и встает.

— Скинула ты, судя по всему.

Что?.. скинула?..

-Непутевые вы, девки, сил моих нет. Кто тебя хоть обрюхатил, знаешь?

Обрюхатил?.. меня? Перед глазами — десятки лиц, сливающиеся в одно чудовищное существо, несущее боль и разрушение. Кто обрюхатил? Слезы подступают к глазам неожиданно стремительно, сдавливая горло до мушек перед глазами. Как будто такая как я... как будто такая как я может это знать...

— Понятно, — вздыхает Астейра чуть сочувственно, и мне становится ещё больнее.

— Не знаю... не знаю, кто это был, хозяйка, — контуры тела ее расплываются. — Я... я продажная девка. Простите, что не сказала сразу... вы так заботились обо мне... жизнь спасли... простите...

Астейра молчит, и я успеваю мысленно умереть в овраге, когда она наконец сухо спрашивает:

— Как ты ею стала?

— М... маленькая была... отдали родственники...

— А в лесу как очутилась?

— Продали... продали канцлеру... а он страшный человек, он обратно в закрытом гробу присылает... очень страшно было... вот так умирать...

Мне больно дышать и больно говорить, голос ломается и рассыпается сиплыми хрипами. В какой-то миг собственные всхлипы начинают звучать словно со стороны, и словно со стороны я вижу, как Астейра поглаживает мою спину скупым и отрывистым жестом.

— Это многое проясняет, — говорит она, когда слезы иссякают, оставляя лишь усталую пустоту внутри. — Дашься осмотреть как положено?

Я киваю, и она неожиданно деликатно осматривает меня, потом долго копается в своей кладовой, что-то бубнит себе под нос... бродит взгляд по потолку и стенам хижины, бесцельный и бессмысленный. Зачем я это рассказала?.. Не могла соврать что-то? Хотя может, я хотела кому-то об этом рассказать... о том, как больно было и как было страшно.

— Натопим сегодня, помоем тебя как следует, — говорит старуха, неожиданно ласково касаясь щеки. — Не плачь, девочка. Наладится все.

Как никому и никогда в жизни мне хочется ей верить.