Среди чудовищ

1-5

— Это все?

— Да, господин. Специально отобраны, чтобы удовлетворить вашему вкусу.

В обычно теплой гостиной сыро и зябко, словно в склепе. Хозяйка держит на лице дежурную улыбку, но я замечаю легкое подергивание у нее в виске. Она и сама боится канцлера — может, ее в детстве тоже им пугали? Какой бы зрелой ни была хозяйка, канцлер выглядит древнее самого леса, окружающего город.

— Ну что ж...

От ужаса у меня самой пульсирует в висках, сводит горло и живот. Дышать как можно реже, не двигаться, ни единого движения, даже самого малого... Канцлер медленно скользит вдоль нашего рядочка, то одной поднимет подбородок, то другой... Девушки мелко дрожат и едва слышно всхлипывают, но хозяйка не делает им замечаний.

Остановившись передо мной, канцлер не торопится протягивать руку. Перед глазами уже плывет от напряжения, когда старик разворачивается ко мне спиной и сухо бросает хозяйке:

— Эта подойдет. Отправите завтра. Как обычно.

— Слушаюсь, господин.

Эта? В смысле — эта? Он обо мне? Он выбрал... меня? Рядом раздаются вздохи облегчения, а в ушах рокочет и гудит, все сильнее и сильнее заглушая все прочие звуки. Поднимая глаза, я встречаю свою смерть — беспощадную в своем неумолимом равнодушии. Торопливо хлопает дверь за другими девушками, пока внутри разгорается что-то страшное, что-то чудовищное. Сквозь беззвучный вой из груди тяжело вырывается:

— Госпожа... госпожа, прошу вас...

— Замолчи, — выцеживает она сквозь ледяной оскал прилипшей улыбки.

— Умоляю...

— Заткнись сейчас же!..

Свистит и обжигает лицо, на миг темнеет в глазах. Судорожным жестом вытирая о юбку ладонь, хозяйка косится на канцлера с ужасом, и лицо её почему-то страшно искажается, становясь отражением в мутной воде. Она отдаст меня... точно отдаст...

— Я же... принесла вам целый рубин... госпожа, помните?..

— И ни гроша сверх после него! Ты что, надеешься еще, что он вернется? Идиотка! Да кому ты нужна, без своей девственности?!

Ждала?.. Я?

Эхом катится ее истеричный вопль, пелена перед глазами смазывает женское лицо. А ведь и правда... ведь и правда ждала. Каждую секунду, что была в сознании... чертовых полгода в этом аду ждала, что он вернется. Что снова придет, улыбнется мне, возьмет за руку... погладит по голове, прижмет к себе, укроет и спрячет от всего мира... ждала и надеялась, что исчерпала ещё не всю свою удачу.

И дождалась канцлера.

— Я так понимаю, — звучит глухой, словно застегнутый на все пуговицы голос, — что имеет место быть некая драматическая история?

— Прошу прощения за эту сцену, господин... - голос хозяйки трескается от напряжения. — Эта шлюха невесть что о себе возомнила лишь потому, что ее девственность дорого купил какой-то чудак... Не переживайте, она хорошо воспитана и не доставит вам хлопот. Мы пришлем ее вам в установленный срок.

— Надеюсь на это. Ваши часы отстают на полторы минуты. Извольте это исправить.

— Конечно, сейчас же позову мастера... прошу прощения...

Канцлер еще раз обводит меня взглядом, кивает и уходит, не прощаясь. Едва за ним закрывается дверь, как ноги подламываются, но боли в коленях нет — нет вообще ничего.

— Что расселась?! А ну живо вставай! Что ты тут устроила?! Не приведи боги он пожалуется... или потребует замену... я сама с тебя шкуру спущу и оставлю в передней!..

Внутри пустота и гул — он то нарастает, то стихает снова. Я плохо соображаю и почти не запоминаю, что происходит дальше. Кажется, меня куда-то волокут, долго и тщательно моют, выщипывают волосы на теле и оставляют в серой каморке под лестницей. Из пепельного полумрака перед глазами медленно проступают ладони, ярко-розовые после мытья, поднос со сладким хлебом и молоком на полу, а на постели — новое платье и туфли. Бордельной шлюхе не положена обувь, куда ей ходить? Туфли давали только в двух случаях — если находился милосердный и достаточно богатый клиент, чтобы выкупить ее... или положить в ящик вместе с телом, чтобы душа ее "ушла" из публичного дома, где она работала всю свою жизнь. Принесли обувь — значит, обратно ждать уже не будут.

Скользит ладонь по парчовой ткани — в жизни не носила ничего дороже — и натыкается на выпуклость в кармане. Это еще что такое? Сверток?.. С хрустом разворачивается бумага, на колени падает пузырек с прозрачной жидкостью — и записка.

"Пять капель — заснешь крепко. Десять — парализует. Весь пузырек — не проснешься".

Я принюхиваюсь — вербена и жимолость. Только одна проститутка в этом доме носит такие духи и может достать эти капли. Зачем ей это? Подставить меня хочет? Или же... Перед глазами всплывает холеное лицо с голубыми глазами — полное безумия и свирепости.

... Кажется, это было три года назад. Майрин привела с улицы девочку, такую же чернявую как и она сама. Долго выслушивала отповеди хозяйки, чтобы потом заявить — или девочку оставляют, или она первому же клиенту оторвет его причиндалы. Девочку оставили, Майрин возилась с ней словно с родной сестрой... может, не словно. Девочка выросла и начала работать, плохо у нее получалось, и когда к нам в очередной раз наведался канцлер, ее отдали — хозяйка не простила такого непослушания даже самой дорогой своей проститутке. То, что осталось от несчастной, вернули через две недели в закрытом гробу. На похороны я тогда не ходила — лежала с лихорадкой — но поговаривали, будто с Майрин что-то сделалось после них, она стала... другая. Но тень прежней её все еще ходила следом, то и дело выглядывая из глубины опустевших, кукольных глаз.

Я падаю спиной на постель, чуть скрипит и пружинит она, отдавая в воздух облачко сухой пыли. Боги, как умирать не хочется… вот так не хочется. Скорчившись придавленной гусеницей, подношу склянку к глазам — чуть переливается на свету. Тоже не самая ласковая смерть, но уж если выбирать...

Раздается где-то вдалеке гул — снова лес кричит. Звук этот прокатывается над городом, словно вал тяжелых дождевых облаков; надрывный и жуткий, от него просыпаются в колыбелях дети и портится молоко. Говорят, так чудовища воют, когда голодны. Осенью и зимой этот гул слышен чаще, и люди туда почти не ходят — только большими отрядами охотников, с ружьями и собаками. Мысль, зарожденная во мне темнотой и этим звуком, поначалу пугает до гусиной кожи — но лишь поначалу.

Воет и воет вдалеке невидимое чудовище — но мне уже не так страшно.