Среди чудовищ

6-3

Спустя бесконечно долгие недели я все же начала поправляться. Дольше всего почему-то заживал локоть, но даже он в конце концов начал сгибаться как раньше. Это страшно меня воодушевило — до последнего я была уверена, что стоит мне окрепнуть и стать на ноги, как сковавшее всех напряжение ослабнет и все вернется на круги своя. Умом я понимала, что сильно всех напугала и огорчила, но надеялась, что если заживает тело — то и душа тоже заживет. Стоя у входной двери я все сильнее в этом сомневаюсь.

Черный пес стоит на пороге, и все попытки его переступить пресекаются его головой.

— Бьорн, что ты делаешь?.. Выпусти меня, пожалуйста.

— Нет.

— Что — нет? Мне нельзя выходить?

— Нет.

— Почему? Я уже в порядке, ты же сам видишь...

— Нет.

— Да чтоб… — руки плещут и упираются в бока, я сержусь от собственной беспомощности. — Бьорн, прекрати. Я же не могу все время сидеть дома!..

Он не отвечает, только подталкивает мордой в бедро. Я делаю шаг назад, отворачиваюсь, внутри кипит, бурлит и плавится… что?.. Нет, так не пойдет. Мне это не нравится. Я оборачиваюсь на зверя у дверей и вижу мужчину. Лицо его черно, а глаза лишены тепла.

— Прости, Бьорн… — сжимая руки, я словно сама себе горло сжимаю, и голос звучит сдавленно. — Я напугала и расстроила тебя, и мне очень жаль… Но я не хочу и не буду сидеть все время дома, это же безумие какое-то. Ты ведь и сам прекрасно понимаешь, так зачем это делаешь?..

Он ничего не отвечает, только смотрит, и остатки храбрости покидают меня быстрее, чем вода из треснувшей кружки.

— Почему ты молчишь? Ну поговори со мной… пожалуйста…

Бьорн вздыхает тяжело и прикрывает лицо руками на несколько мгновений.

-...Я очень боялся тебя потерять, — опустив ладони, произносит он. — Не могу допустить… чтобы это повторилось снова.

Сил смотреть на него нет совсем — но отводить глаза я не имею права.

— Я тоже… я тоже боялась вас потерять.

Проступает на мужском лице странное выражение — словно он сомневается даже не в самих словах, а в том, понимаю ли я их смысл.

— Мне жаль, — говорит он, — что мы не смогли развеять твои страхи…

О боги милостивые… я прячу за спиной руки, чтобы он не видел, как они дрожат, да он все равно видит — потому что дрожу я целиком, разом вынимая и отдавая то, что так долго и с таким трудом пыталась понять.

— А… а как же я, Бьорн? Почему… почему вы оба так уверены, что дело только в вас? Что всегда дело только в вас самих, а не во мне? У меня что, нет мыслей? Или нет желаний? Я что, не могу тоже… желать защитить то, что мне дорого?

Несколько разделяющих нас шагов похожи на пропасть — он шагает в нее, не сводя с меня глаз. Смыкая руки за моей спиной, он шумно вдыхает, сжимая их крепче, даже чуть отрывая меня от пола.

— Прости… прости меня…

— Перестань…

— Не могу… мне… очень трудно…

— Я знаю. Мне тоже. А еще очень страшно.

— Прости…

Я не вижу его лица — только потолок над нашими головами. Прохладный воздух чуть колышет юбку у ног, медленно и мягко поднимается выше.

— Бьорн…

— Да?

— Я люблю тебя.

Дрожь идет по сильному телу, все в нем останавливая.

— Люблю и тебя, и Кьелла, и Юллан… так сильно, что потерять вас — значит умереть. А я не хочу умирать, понимаешь?

— Я тоже, — шепчет он на выдохе. — Очень сильно… очень сильно не хочу умирать.

Я тянусь руками и кончиками пальцев задеваю жесткие волосы. Весь он с виду — грубый и жесткий, страшный и неприветливый… а дрожит и сжимает меня в руках, дрожит от страха и нежности, которую не может толком выразить. Она наполняет каждое его движение и каждый вдох, оставаясь практически незамеченной — но от этого еще более ценной.

Давят ладони на поясницу, скользят выше, прижимают крепче, выдавливая оставшийся воздух между нашими телами. Оглушительно колотится большое сильное сердце, беспомощное перед собственной добротой. Я обхватываю его за пояс, чуть потираясь щекой — и наконец чувствую, что не только дыхание наше, но и само движение мыслей теперь в унисон. Чуть отстранившись, тянусь ладонями к его лицу — черные глаза его поглощают каждое мое движение, и каждый вдох, стоит ему вырваться из груди, уже мне не принадлежит.

— Я тебя поцелую, — произношу едва слышно. — Можно?

Вместо ответа он сам наклоняется ко мне. Нежное и бережное касание, в котором весь он — с его тревогами, заботами, желаниями. Тихие, словно глубоководные течения, они медленно поднимаются на поверхность, наполняют сжимающие меня руки силой — способные переломить древесный ствол, они остаются осторожными. Я кладу ладони на предплечья и веду ими вверх, а затем — вниз; длины пальцев не хватает для смыкания. Сухая и очень горячая кожа под моими пальцами покалывает собственную, словно сотни натянутых нитей пронзают её насквозь. Вверх и вниз, снова вверх, вверх… к плечам и шее, и снова вниз — к запястьям. Рукава свободного платья скользят по локтям, обнажая их, и шероховатыми подушечками пальцев он следует моим движениям — и напряжение между нашими руками растет, движет ими, лишает контроля, в котором ни я, ни он больше не нуждаемся. Сдержанность его касаний поглощается этим напряжением, поднимаются из глубины тела золотистые всполохи токов, кожа становится чуть вязкой — и вязко становится у меня во рту. Потянуться к вырезу его рубашки, прикоснуться губами, чуть тронув кончиком языка сплетение линий — и все тело под моими ладонями идет судорогой, воздух выпуская со свистом.

— Лест…

— Мм?

— Это место…

— Очень чувствительно?

— Так ты знаешь?

-... догадалась.

Я склоняюсь снова — и позволяю себе мгновение самодовольства, когда он снова вздрагивает, когда ладони его сводит на моих плечах. Живущая в этом теле сила огромна; я даже представить себе не могу его пределы, представить, на что он может быть способен — но бояться этой силы нужно кому угодно, только не мне. Расслабленное, мое собственное тело один за другим сбрасывает зажимы, становится легким, мягким, послушным…

… Я даже не вздрагиваю, когда он подхватывает меня за талию и усаживает на краешек стола — я жду этого. Развести бедра и потянуть его на себя, ощутив тяжесть и давление, ощутить его руки на щеках и самой потянуться вслед за малым натяжением, чтобы снова поцеловать, но на этот раз — иначе. На этот раз — почти до мушек перед глазами, до теплой волны внизу живота, омывающей внутренности. Он так и не принял до конца изначальную форму, но оставил её проявления, токи его сияют золотом, а глаза потеряли цвет и утонули в черноте. Этого… этого будет достаточно? Потому что я хочу… хочу, чтобы и он тоже… обхватить бедрами его торс, слегка надавить — и он это понимает, взгляд его тяжелеет, тяжелеет вокруг него воздух.

— Правда… хочешь? — спрашивает он едва слышно, легко и медленно касаясь моей щеки — так, словно я из бумаги. Вжавшись в его ладонь, я чуть потираюсь о горячую кожу и касаюсь ее губами.

— Хочу. Можно? — глупый вопрос, он едва заметно усмехается ему — и в следующую секунду уже его губы оставляют пламенеющие следы на моей шее. Он до последнего изо всех сил держит себя в руках — и когда перестает это делать, я исчезаю.

… Его руки прижимают плечи к поверхности стола, с оттяжкой проводят вниз и накрывают ладони, чтобы спустя миг они уже были за головой, крепко сжатые. Нарастающий трепет дыхания он ловит сначала сквозь одежду, а потом — без нее; оставляя невидимые ожоги на шее и ключицах, его ладонь накрывает грудь, встречая напряженные соски, чтобы спустя пару мгновений накрыть губами их растревоженную красноту. Горячий… его рот очень горячий, волна жара катится от затылка к бедрам, добавляя этот жар к тому, что и так уже растянул свои обжигающие щупальца по всем телу. Жадно обведенные языком, соски становятся еще тверже, стоит жару сменится на холод. Он чуть надавливает на них большими пальцами, и что-то трескается у меня в голове, лишая меня остатков… меня. Нутро, которого еще даже не касались, уже пульсирует словно ссадина, я развожу бедра до ломоты в костях и потираюсь промежностью о его член — его твердость я чувствую сквозь одежду, когда хочу уже чувствовать внутри.

Отпустив мои сжатые ладони, Бьорн приподнимается надо мной и стягивает рубашку через голову. Возвышаясь надо мной всей своей подавляющей массой, он всю меня словно делает меньше, и от этой беспомощности перед его силой у меня сводит внизу живота. При дневном свете я вижу его обнаженным впервые — и правда, словно порождение земли. Я сглатываю пустой воздух — огромный… но тогда, в тот раз… мне ведь по-настоящему не было больно…

Я пропускаю момент, когда он сбрасывает облик окончательно — так плавно это происходит. Передо мной существо близкое к божеству, его тело пульсирует свечением, что вихрями рассеивается в холодном воздухе. Я уже была с его братом в этой форме, но что-то внутри меня уверено — с Бьорном все будет по-другому.

Когда он медленно погружается в меня, когда я чувствую его внутри, когда меня накрывает тяжестью его тела, я уже не понимаю — он проникает в меня или я в него? Или мы просто становимся единым целым? Я чувствую его везде, каждым участком тела, все тело словно пропитывается им насквозь. Жарко разгорается, практически пылает внизу живота, словно самое чувствительное, самое нежное место в нем обмотали ниточкой и потянули вверх. Он не сделал ни одного движения, только вошел в меня — а я уже чувствую мелкое подрагивание, словно я вот-вот… вот-вот… прямо сейчас… да если я просто сожмусь вокруг него… о боги… Он ждет, пока разбившая меня судорога чуть ослабнет и только потом начинает двигаться — и солнце взрывается у меня в голове.

С каждым толчком наращивая темп, он погружается еще глубже, растягивает еще сильнее, задевая места, о существовании которых я даже не знала, а я только и могу, что хватать ртом загустевший воздух и сжимать колени на его боках. Вязкая кожа под моими ладонями почти плавится, но не обжигает, распаленная жаром, я сама могу сжечь сейчас что и кого угодно. Когда он ускоряется настолько, что я перестаю чувствовать даже поверхность под спиной, когда растворяется потолок перед глазами — тогда я чувствую, как он сливается со мной полностью, как часть его проникает в мою плоть, утяжеляет её… и как незримая нить протягивается между нашими телами, оплетая меня изнутри поверх еще одной, оставленной там раньше.

Бьорн чуть отстраняется, и я тону в черноте его глаз.

— Мне нужно… еще… — гулом прокатывается во мне.

Дрожащими руками я тянусь к его лицу.

— Хорошо… хорошо…

И он берет ещё.

… Время и пространство выжаты из оплетающего меня кокона силы. Сколько раз он уже?.. это второй или третий? прижимаясь к моей спине, он погружается в меня снова и снова, каждым движением словно взрывая воспаленные внутренности. На чем я вообще лежу?.. где?.. сжимают мои запястья руки, словно проглатывая их, шея истерзана так, что волны дрожи окатывают тело от касания к ней воздуха. Простреливает тело — снова; оно разом погружается в туман и лишается половины чувствительности, я словно проваливаюсь в темное окно на болоте и почти сразу же выныриваю обратно, на свет — где он даже с ритма не сбился.

Растащенная на мелкие осколки, в какой-то миг я начинаю мелко трястись, сразу всем телом разом. Много… слишком много его во мне… я переполнена так, что себя уже не чувствую, и мне становится страшно — как будто накренилась над пропастью, как будто становлюсь ничем. И прежде, чем этот страх успевает принять форму мысли, он останавливается — и все заканчивается.

Я лежу на спине, кажется на постели; уже в человеческом обличье Бьорн возвышается надо мной, чуть блестит темная кожа. Осторожно отводит он от лица моего слипшиеся волосы, и взгляд его кажется встревоженным.

— Лестея?.. слышишь меня? тебе плохо?..

Голос его я слышу — вот только собрать звуки в слова не получается, и тревога на лице мужчины усиливается кратно. Не успеваю я и глазом моргнуть, как оказываюсь в коконе из одеяла, и телу постепенно начинает возвращаться его привычная чувствительность, тело постепенно впускает в себя окружающий мир — и меня саму заодно.

— Не молчи, прошу тебя. Скажи уже что-нибудь, — шепчет мне в макушку Бьорн, покачивая на руках. Кажется, я его напугала…

— Не плохо… — тихонько отвечаю, выглядывая из одеяла. — Я думала, что с ума сойду… в хорошем смысле.

— Как можно сойти с ума в хорошем смысле?..

— Я же не остановила тебя.

— А ты была в состоянии?..

— Ну…

— Вот видишь.

— Но мне не было плохо, Бьорн, — я нахожу в себе силы и обнимаю его за шею. — Тебя было так много… всего было много… но это не было плохо… Меня просто переполнило…

Он часто дышит мне в волосы, долго молчит, а потом произносит:

— Не больше одного за раз?

— Да, пожалуй.

Что в один его умещается несколько моих — так это вообще не повод жаловаться. Но мне и правда… слишком много в этот раз досталось. Все тело пульсирует, приняв то, что было ему дано — и теперь внутри меня словно пышащая жаром печь, способная согреть даже в самый лютый мороз.

— Зато теперь ты тоже будешь меня чувствовать, — опустив тяжелую голову ему на грудь, говорю тихо. — Может, будешь меньше за меня волноваться…

Его руки сжимаются крепче.

— Я отпустил свое сердце гулять само по себе, — так же тихо отвечает он. — Как я могу о нем не тревожиться?..