Среди чудовищ

3-4

— Лест, милая, я полежу и сама все сделаю…

— Не придумывай. Тебе нужно отдыхать.

Вытирая пот со лба, я присаживаюсь у печки. Она гудит сильно, зло — разгораясь, печь всегда так гудит. В такие минуты нельзя оставлять ее без присмотра — и я кручусь по уголку, замешиваю тесто, чищу овощи… Последнее время Юллан очень плохо ест, почти не встает, и следы тревоги не сходят с лица её мужа. А теперь вот на три дня он и её братья вынуждены были уйти в лес — где-то выше по течению реки ее завалило после сильной бури, а допустить, чтобы река обмелела ни в коем случае нельзя. “Это граница, наша защита, понимаешь?” Я не очень понимала, но на всякий случай кивала. Граница, защита — это явно что-то очень важное. Пока течет река, эта часть леса в безопасности, и как бы ни было ему боязно, Брик ушел с остальным, поручив свою жену моим заботам. Времени понять, окрыляет или душит меня такое доверие, попросту не было.

От жара и суеты все кругом делается странным. Я такое уже видела — много раз, когда работала, на мир словно опускалась полупрозрачная вуаль. Ты вроде бы видишь, но не совсем, вроде бы живешь, но не полностью, словно какая-то часть твоя засыпает. Три раза за утро я порезалась, дважды ударилась и в конце концов еще и обожглась — беззвучно открывая рот и хватая им воздух, я выскочила за дверь и сунула руку в снег. Юллан только задремала… нельзя её разбудить…

Морозный воздух щиплет за щеки и уши, чуть освежая голову. День только начался, а я уже страшно устала. Как Юллан с этим справлялась в одиночку, да на два хозяйства?

— Что с рукой?

Голос раздается внезапно и очень близко — я подпрыгиваю на месте, с трудом сдерживая вскрик. Рядом со мной на корточках в снегу сидит голубоглазая девочка лет десяти с прямыми черными волосами. Она смотрит очень внимательно, совсем как взрослая, не улыбаясь даже глазами.

— О… обожглась о печку.

— Зачем ты её трогала?

— Случайно вышло.

— Плохо вышло, — она поднимается, отряхивая простое темное платье от снега. — Ты почему больше не поешь? Боишься оленьего бога?

Что?

— Дурочка. Не его тебе надо бояться… хотя кого надо ты и так боишься.

— Эм… прости, ты о чем…

Заложив руки за спину старушечьим жестом, она шагает к ограде, легко запрыгивает — на высоту своего роста! — и начинает измерять её шагами.

— Пой чаще и не бойся просить. Он послушает. Ему нравится, как ты поешь.

— Кого попросить? О чем?

— Точно, ты же еще не видишь, — в один смазанный прыжок она снова оказывается рядом, небесная глубина ее глаз совсем близко от меня, лица касается лютый холод дыхания. — Когда увидишь, проси все, что захочешь. Он все может.

Она исчезает быстрее, чем я успеваю сделать вдох, всего миг — и я снова одна на полянке перед домом. Обожженная ладонь белеет гладкой, ровной кожей, на ней ни следа от порезов. Я сажусь прямо в сугроб, снег лезет в глаза своей пульсирующей белизной. Это что вообще сейчас было?.. Я привыкла, почти привыкла к этому лесу, но он не перестает раз за разом вводить меня в ступор.

Я возвращаюсь дом, рассеянно размышляя, кому рассказать об этой странной встрече и стоит ли вообще рассказывать — и в сенях сталкиваюсь с Юллан в небрежно наброшенном поверх ночной сорочки шерстяном платке. На лице едва заметный след от подушки — видать, заснула действительно крепко, ну и хвала богам — и куда более четкий от тающей тревоги.

— Вот ты где… — выдыхает она облегченно. — Я уже начала волноваться…

— Да я ж всего на минутку выскочила, — неловко улыбаюсь в ответ.

— Какую минутку? — всплескивает она руками. — Тебя несколько часов не было, я даже думала — может, домой ушла, гляжу, вещи твои все на месте… Лест?.. В чем дело?

У меня шумит в ушах — с каждой секундой все громче. Несколько часов?.. как так… я же… всего на минутку…

— Лест, не молчи, — голос девушки звенит от напряжения, она обхватывает себя руками, и я силой подавляю гул в своей голове. Тревожить Юллан не хочется страшно, но если промолчу, она только сильнее забеспокоится.

— Тут… девочка была… странная такая, волосы черные, глаза голубые… Она по ограде ходила, а потом — исчезла, — выдавливаю из себя с трудом.

— Боги милостивые… — шепчет Юллан, делая странный жест руками, я уже жалею, что вообще открыла рот. — Неужели Тамаркун приходила… Она говорила с тобой?

— Говорила…

— Что говорила?

— Петь… петь говорила и просить что-то у оленьего бога…

Юллан опускается на лавку, придерживая незаметный еще живот, мне то жарко, то холодно, хочется и к ней кинуться — и прочь от нее в лес, далеко-далеко отсюда. Поймав мой взгляд, Юллан тянет меня к себе за руку и долго молчит, пока я сижу не чуя дерева под собой, не чуя собственные ноги и обливаясь потом.

— Это точно была Тамаркун, она иногда является женщинам. Ну, ничего удивительного, на твой-то голос… На вот, — она лезет за пазуху и снимает с шеи мешочек с вышитым символом. — В следующий раз положи к её ногам.

Мешочек сильно пахнет травами и шуршит в непослушных пальцах.

— А что это?

— Подношение. Раз она почтила тебя, нельзя оставлять без подношения, может разгневаться. Мы такие саше и для нее, и для Аштесар делаем.

— А как же ты?

Она отмахивается.

— Я родилась и выросла здесь. Мне не так страшно.

А мне, выходит, страшно?.. И так душа не на месте, еще и это… я сжимаю мешочек крепче. Кем бы ни была та девочка, мне она не навредила, даже обожженную руку вылечила.

— Ты все-таки забери, тебе сейчас нужнее.

— И слышать ничего не хочу. Оставь себе.

-...

Когда Юллан засыпает, я кладу мешочек ей под подушку. Спит она её обняв, так что обязательно найдет потом и обязательно будет ругаться. Возможно, даже накрутит Бьорна, а ему много не надо… только я все равно не возьму. Если с ней что-то случится, в жизни потом себя не прощу.