Среди чудовищ

4-11

— Лест!..

Едва переступив порог теплой и хорошо освещенной комнаты, я ловлю огненный вихрь. Обхватив полно и жадно, всю меня прижав к себе, Юллан что-то шепчет в макушку, шевеля волосы горячим дыханием, я не слышу ни слова, сдавленная неизвестно откуда взявшейся силой.

— И опять скачет, посмотрите на нее, — ворчит оставшаяся за спиной Юллан Астейра. — Сказано же было, сиди спокойно, не дергайся.

— Да-да, помню… я осторожно, мама, ты же видишь, я не бегаю… — отвечает та, наконец разжимая руки. Спрятав облегченный вздох, я выглядываю из-за плеча Юллан и неловко кланяюсь её матери. Та лишь сухо кивает в ответ на мой поклон.

Они… не похожи совсем. Маленькая сердитая старушка, хмуро жующая губы — и светлая, солнечная девушка с румянцем на щеках. Но связь между ними ощущается, стоит только немного прислушаться, присмотреться — и вот уже практически видна золотистая ниточка, протянувшаяся от одного сердца к другому. Астейра очень, очень сильно любит Юллан. Так сильно, что даже выразить это толком не может.

На столе перед ней лежит ворох соломы и какие-то плетеные каркасы из нее. Я подхожу ближе, Юллан следует за мной как котенок — разве что не пищит, а только украдкой и осторожно касается рук, спины и волос. Глаза ее чуть блестят, как будто лихорадочно — природу этой лихорадки я теперь понимаю чуть лучше.

— А что это такое? — спрашиваю я у Астейры. Старуха как раз присела обратно за стол и взялась за солому.

— Подношение для оленьего бога. Надо же отблагодарить его за оказанную милость.

Узловатые пальцы ловко накручивают соломинку на соломинку, крепят одну к другой. Я присаживаюсь рядом; пахнет теплом и летом несмотря на стужу за окном.

— Хочешь попробовать? — не глядя спрашивает Астейра.

— А… давайте…

… Плести сол'дерра — паука солнца — оказалось намного, намного сложнее, чем виделось со стороны. Все пальцы у меня измочалились в кровь, прежде чем стало что-то получаться, Юллан всхлипывала так, словно это кровили ее собственные руки, а мать строго шикала на нее.

— Ничего ты не понимаешь, глупая дочь. Наша кровь — тоже подношение богу. Вкладывая частичку себя в паука, ты делаешь подношение куда заметнее для него. Как думаешь, сколько таких пауков сплетено по всей нашей земле? Как он заметит твой, если в нем не будет и капли твоей крови?

— Ууу…

— Не хнычь. Глянь, девочка и слезинки не уронила.

— Ну мама…

— Юллан, я в порядке.

— Знаем мы это твое “я в порядке”, - ворчит девушка, склонившись над своим пауком. Он у нее не в пример ровнее и краше моего выходит, чему я ни капли не удивляюсь. — Вечно ты так говоришь, а потом не спишь ночами, болеешь и без сознания падаешь…

Под внимательным взглядом старухи я вся съеживаюсь.

— Не спишь? — спрашивает она как будто без интереса. — Отчего же не спишь?

— Да сплю я…

— Ну теперь спишь, как стала с Кьеллом ложиться, — как ни в чем ни бывало продолжает Юллан. — А до этого вся от кошмаров истончилась…

Мне неловко до такой степени, что даже челюсти сводит.

— Кошмары, да? — задумчиво произносит старуха. Кажется, это зацепило ее больше того, что я сплю с одним из ее сыновей… Хотя вряд ли она не в курсе того, кем меня сделал ритуал, который она же сама и проводила. — И что там в этих кошмарах?

В живот словно падает комок снега. Я облизываю губы, высохшие практически до хруста.

— Там… тот человек. К которому я ехала. И… хозяйка дома, где работала.

— И что они делали?

— Ничего… только смотрели. Но страшно… страшно очень.

— Понятно… — мне вот ничего не понятно, но Астейра не утруждает себя объяснениями. — Плети паука. Попросим Бьорна отвести тебя на малое капище, до большого по такой погоде тяжело добираться. Там и повесишь, заодно и наши с Юллан тоже.

— А я не… — робко вклинивается та и под взглядом матери тут же вжимает голову в плечи.

— А ты сидишь дома, пьешь чай и молишься. Иначе я тебя…

Что она её знать никому из нас не хочется, и я неловко перехватываю нить разговора.

— А капища… они оленьего бога, да?

— Да, — споро перематывая соломки, отвечает старуха. — Малое поближе, ты уже была у него. Большое подальше, у излучины реки, оно бережет границу. Сильное место, тебе там даже петь не надо — только покажись, и олений бог сам явится.

Я утыкаюсь в солому, перебираю её, но не вижу — память услужливо подбрасывает белое лицо — и чувство, будто ты исчезаешь. Надеюсь, мне не придется там оказаться...

— А капище и храм — это одно и то же?

— Храм для всех богов, — отвечает старая женщина. — Там ты и Тамаркун можешь помолиться, и Аштесар почтить, и оленьего бога уважить. Он далеко в сердце леса, так что ходят туда редко.

Я пытаюсь представить это “далеко”, если даже путь до часовенок Тамаркун кажется мне бесконечно долгим, ничего у меня не получается, и я возвращаюсь к своему пауку. Стрекочет огонек в лампах, откликается ему огонь в печи. Сосредоточенно сопит Юллан, переплетая свою соломку. Моя тоже начала поддаваться — но разве что только поддаваться.

— Неплохо для первого раза, — произносит Астейра. Я беспомощно смотрю на кривость, вышедшую из-под моих пальцев. На скрип входной двери мы оборачиваемся почти одновременно — мгновенно сузив комнату, в нее заглядывает Бьорн.

— Ты вовремя, — произносит Астейра. — Мы как раз заканчиваем. Отведешь завтра девочку на малое капище.

Пронизанный сомнением взгляд опускается на мое лицо, и я подавляю желание сползти под стол от его тяжести.

— Да вы что, сговорились? — недовольно бурчит старуха. — Из нас троих только ей и идти. Или прикажешь своей старой матери ковылять туда по снегу?

— …

— Неси на руках, если так печешься.

— Мам, может все-таки…

— Юллан, — голосом Астейры можно металл резать. — Ради кого она туда первый раз побежала? Хочешь новый повод ей дать?

От повисшей в воздухе тяжести по нему идет рябь, становится трудно дышать, а контуры тел вокруг расплываются, идут золотыми всполохами — но всего на мгновение.

— Раз больше нечего сказать, на том и порешили.