Среди чудовищ

5-8

Охотников была добрая дюжина, но свалил Кару не первый выстрел. На ходу меняя облик на птичий, она взмыла в небо — и грохот ружей изрешетил воздух. Попали они или нет, я так и не увидела — вылетев через голову, я обо что-то сильно ударилась, и от накатившего приступа головокружения меня почти сразу скрутило и вырвало. Пока я пыталась прийти в себя, меня уже окружило несколько человек, и один приставил ружье мне в лицо — я даже испугаться толком не успела.

— А чегой-то оно… не перекидывается? — раздаются шепотки.

— Да какая разница? Стреляй в падлу, пока медведем не стало!

Знают… знают, что лесные жители могут менять свою форму… давно ли?..

— Погодь, что-то не так, — произносит кто-то, я пытаюсь сфокусировать взгляд, но глаза словно расползаются в разные стороны. Силюсь встать, но ничего не выходит. — А это точно оно?

— А что еще это может быть, полудурок?

— До сих пор одни мужики были… а бабы у них бывают вообще?

— Мужик или баба, какая разница!.. Стреляй, пока оно яйца тебе не оторвало!..

Стрелок на мое счастье еще сомневается, качается дуло перед глазами.

— Эй, ты! Говори как есть, кто будешь? Человек или чудище?

Я с трудом навожу взгляд на говорящего. Заросший, глаза черные, злые. Ружье держит крепко. Сколько он уже перестрелял? Не его ли пули доставали мы из Бьорна?..

— Да чтоб вы все…

А потом меня, кажется, ударили прикладом по лицу — и я отключилась.

…

Откуда-то сверху сочится вода — одна за другой разбиваются капли о каменный пол. Трепещут в лампах огни, неспособные свет донести сквозь мутные стекла, вьются темные тени по темным стенам. Тени эти похожи на людей — похожи на чудовищ. Они то и дело проходят мимо каменных мешков с решетками, бросаясь словами, от которых заледеневшая кровь становится еще холодней.

Поджав ноги к груди, я пытаюсь сесть — получается не с первого раза. Голову ведет, ведет сильно, руки связаны умело и так туго, что веревками можно до костей пропилить. Волосы на затылке, куда я с трудом, но дотягиваюсь, слиплись и покрыты корочкой. Выдох вырывается из груди совершенно беззвучно. Кажется, вернуться домой будет очень непросто… Если меня убьют здесь, узнают ли они об этом? Я пытаюсь ощутить их части в себе, хотя бы Кьелла — но ничего не чувствую, лишь кромешную пустоту и холод. Есть ли еще… кого чувствовать?

Облокотившись о стену — тело совершенно не держится ровно — я обвожу взглядом камеру. Не городская, слишком просторная для городских. И людей в соседних нет… хотя, кажется, в камере напротив кто-то сидит… не разглядеть только в этой темноте.

Попытка придвинуться ближе к решетке встречает движение через проход. Пока в коридоре никого… может, попробовать узнать, кто там?..

— Эй… — раздается вдруг оттуда женский голос. — Ты как?

Что?.. а она тут… как оказалась?..

— Шири?

Движение напротив прекращается, но я уже смутно вижу женский силуэт с криво остриженными волосами и ссадинами по всему лицу.

— Лест?..

— Да, Шири, это я!..

Девушка отшатывается от решеток так, словно они раскаленные.

— Лест умерла, утонула в реке… Ты чудище.

— О боги, Шири!.. Нет в лесу никаких чудищ!..

Строго говоря, чудища в лесу есть — только не те, о которых думает Шири. Но бывшая товарка мне не верит, отползает вглубь камеры, и только доносится из угла её глухой голос.

— Врешь ты все. Не приближайся.

— Шири, я не чудовище. Клянусь. Помнишь, как мы тогда… мизинцами цеплялись? Тебя еще здорово по ковру повозили, ссадина дней пять держалась…

Она бесконечно долго молчит, и я медленно разжимаю прутья, в которые вцепилась. Зачем я вообще её убеждаю? Хочет считать меня чудовищем — пожалуйста. Что изменится, если она мне поверит?

— Лест? Это правда ты? — доносится ломко, словно она вот-вот расплачется, и в каменном мешке становится чуточку теплее.

— Правда.

— Боги… поверить не могу, — она снова подползает к решетке, и у меня отнимается язык, когда я понимаю, почему она не встает.

У Шири сломаны обе ноги.

— Шири… что с твоими?..

— А, это… — я слышу в голосе боль, плохо спрятанную за насмешкой над самой собой. — Я плохо… слушалась. И меня наказали.

— Кто? Кто наказал?

Она не отвечает, а я невольно складываю два и два. Каменная тюрьма, не похожая на городскую. Девушка из борделя со сломанными ногами. А главное — чудовищное давление ужаса, поднимающегося откуда-то из глубины тела. Я, быть может, еще не знаю, где оказалась — но оно уже все понимает.

— Мы в замке канцлера. Кто… ты и так знаешь.

Прокатывается по телу не то боль, не то холод, не то жар, а может — все это разом. Словно невидимая рука хозяина этих камней сжимается на горле, погружается в живот и вытаскивает из него внутренности. Смотри, Лестея. То, от чего ты так бежала, наяву и во сне — вот оно, прямо перед тобой. Нависает незримым, но осязаемым присутствием, дыханием пропитав стены, пропитав все пространство вокруг. Я прижимаю руки к груди — все тело сотрясается дрожью, плывет перед глазами и совершенно невозможно думать. Сердце колотится, на языке металлический привкус, дыхание учащается, а воздуха все не хватает, мало, мало, мало!.. боги, я сейчас задохнусь, почему?.. стучит и свистит в ушах, голос Шири тает в этом свисте, пальцы шкрябают по груди, но я не чувствую боли, я тону, задыхаюсь, захлебываюсь, словно потоки воды заливают каменный мешок, заливают грудь, я умру, я сейчас умру, я умираю!..

Вспыхивает что-то яркое в груди — и её заливает теплом и словно солнечным светом. Я наконец делаю вдох и чувствую, как наполняется грудь воздухом. Что-то теплое незримо обнимает со спины, и скрученные плечи медленно опускаются вниз. Медленно разжимаются руки, глаза снова видят — испуганное женское лицо в камере напротив.

— Лест, что с тобой?.. тебе плохо?

— Да… нет… не знаю…

— Я думала, ты умираешь…

— Нет, я…

Чем бы этот приступ ни был — он закончился. Сердце все еще грохочет, но по телу расползается слабость, словно после очень сильной нагрузки. С выдохом я прислоняюсь к стене и уже спокойнее смотрю на Шири.

— Извини, что напугала…

— Да ничего… Хотя я на секунду даже позавидовала тебе.

Зависть плохое чувство — но осудить Шири я не имею права. С учетом того, где мы находимся, умереть от приступа — предел мечтаний. Я вспоминаю пузырек, подаренный мне когда-то Майрин, и жалею, что не сохранила его. Кто ж знал, что этот подарок все-таки понадобится? Интересно, давала ли она его Шири?..

— Скажи, Лест… — прерывает молчание девушка. — Нам сказали, что ты бросилась в реку и утонула… Но выходит, это неправда? Где ты была все это время?

В коридоре пусто, но у меня стойкое ощущение, что нас слушают.

— Прости… ты мне вряд ли поверишь, даже если я расскажу. И я не уверена, что могу рассказывать.

— Ладно, — достаточно легко соглашается та. — Знаешь, мы и так тебе очень завидовали… Госпожа Миррон рвала и метала, охрану всю поменяли, откуп канцлеру послали огромный… но все равно дела у нас с той поры пошли не очень, как будто проклял кто-то…

Ясное дело — нарушить договор с таким человеком.

— Клиенты пропадать стали, слухи пошли нехорошие, — между тем продолжает Шири. — Дескать, от нас вышел, а на утро — в канаве с разорванным брюхом нашли, как свинью… сама-то я не видела ни разу, но слышала, как охранники говорили…

Что-то цепляет слух, перекатываясь по телу ознобом. В канаве? Как свинью?

— А когда это началось?.. Ну, слухи?

— Да где-то к зиме уже… Клюкву как раз последнюю доедали.

“Всех найду и перережу как свиней ”.

Не может же… нет, не может, глупость какая… Наверное, просто обычный разгул к зиме, такое каждый год бывало. Вот только нападали обычно на тех, кто идет в бордель — а не на тех, кто из него вышел с пустым кошельком.

— А в других домах? Тоже такое было?

— Про другие не слышала… А что?

— Да так… ничего…

Это не может быть правдой, а если и да — что это изменит? Мертвецы останутся мертвецами, плакать по ним я точно не стану. Если увижу его… если увижу снова… стоит ли спрашивать? Я кладу руку на низ живота, в нем едва ощутимое тепло поднимается мне навстречу. Все-таки со мной… Если… если мой конец близок, хотя бы встречать его я буду не в одиночестве.

Грохочут шаги на лестнице — человек с лицом свежего трупа становится в коридоре между нашими камерами и достает ключи.

— Ты!.. На выход!