Свет в пламени

Глава Один



— Ты наследница земель и морей, небес и царств. Королева взамен Короля. Ты — Первозданная Жизни, — прохрипел Никтос — Ашер, Тот, что Благословлен, Хранитель Душ и Первозданный Бог Обычных Людей и Концовок. Его губы, что шептали горячие слова на моей коже, а также твердили холодную, жестокую правду, теперь были приоткрыты. Широко раскрытые серебристые глаза, наполненные потоками светящегося эфира — сущности богов — уставились на меня. Своего рода благоговейный трепет и удивление смягчили холодные линии его высоких, широких скул, прямого, как лезвие, носа и резко очерченной челюсти.

Волнистые рыжевато — каштановые волосы упали на золотисто — бронзовые щеки, когда он опустился на одно колено, положив левую руку плашмя на пол тронного зала, а правую ладонь на грудь.

Никтос преклонился передо мной.

Я отшатнулась от него.

— Что ты делаешь?

— Первозданный Жизни — самое могущественное существо во всех мирах, узурпирующее всех других Первозданных и богов, — сказал Сэр Холланд. За исключением того, что он больше не был тем человеком, которого я когда — то знала как рыцаря Королевской Гвардии Ласании, или простого смертного. Он был одним из Айри — настоящая, забытая богами Судьба, ни бог, ни смертный. Способные видеть прошлое, настоящее и будущее всех, Айри не подчинялись никакому Первозданному Двору.

Судьбы были так же ужасны, как и любой Первозданный, а я даже сосчитать не могла, сколько раз пинала его.

— Он проявляет уважение, которого ты заслуживаешь, Сера, — добавил Холланд, пока я продолжала смотреть на Никтоса.

— Но я не Первозданная Жизни, — констатировала я очевидное.

— Ты несешь в себе единственные настоящие угольки жизни, — сказал Никтос, и от этого глубокого, мягкого голоса у меня по коже побежали мурашки. — Во всех смыслах и целях ты — Первозданная Жизни.

— Он говорит правду. — Богиня Пенеллаф подошла ближе, остановившись под открытым потолком. Усыпанное звездами небо отбрасывало мягкий отблеск на ее теплую светло — коричневую кожу. — Отрицать это — не та роскошь, которую можно себе позволить.

— Но я всего лишь смертная… — Мои легкие, казалось, были заполнены крохотными дырочками, а Никтос все еще преклонялся передо мной. — Можешь, пожалуйста, встать или сесть? Делай что угодно, только не стой на коленях, ладно? Это действительно выводит меня из себя.

Голова Никтоса склонилась, несколько прядей волос упали ему на щеку.

— Ты — истинная Первозданная Жизни, такая же, каким был мой отец. Как сказал Холланд, это проявление уважения.

— Но я не хочу… — Я обрываю себя, мое сердце бешено колотится, а грудь что — то сдавливает. Блеск в его глазах не меркнет. — Можешь просто не делать этого? Пожалуйста.

Первозданный быстро поднялся, огоньки сущности его глазах засветились так ярко, что на них было почти больно смотреть. Он возвышался надо мной, его взгляд, казалось, снимал слои с самого моего естества, видя… чувствуя то, что чувствовала я.

Я напряглась, моя кожа стала горячей и покалывающей.

— Тебе лучше не читать мои эмоции.

Никтос выгнул темную бровь.

— В твоем обвиняющем тоне нет необходимости.

— А твой ответ не говорил о невиновности, — парировала я. Глаза Пенеллаф широко раскрылись.

— Нет. — Его голос понизился, но он все равно каким — то образом грохотал во мне. — Не говорил.

— Тогда не делай этого, — огрызнулась я. — Это грубо.

Никтос открыл рот, вероятно, чтобы указать, что я — последний человек, который может хоть заикнуться о грубом поведении.

— Ты никогда не была простой смертной, Серафина. — плавно вмешался Холланд, точно так же, как делал десятки раз в прошлом, когда я опускалась до разглагольствования. — Ты — возможность будущего для всех.

Он уже говорил подобную версию этого раньше во время тренировки, но теперь это приобрело совершенно другой смысл.

— Но я не закончила никакую Выбраковку, и ты только что сказал, что я… — Закрыв глаза, я не закончил предложение.

Все присутствующие знали, что было сказано.

Вдохни. Мое смертное тело и разум не справятся с силой угольков, едва я начну Вознесение. Единственный шанс, который у меня был на выживание, не был даже надеждой. Задержи. Потому что для этого требовалась кровь Первозданного, которому принадлежал один из угольков жизни, — кровь и чистая воля, питаемая любовью.

Любовь Первозданного, на убийство которого я угробила всю свою жизнь. И не важно, что я верила, что это единственный способ спасти мое королевство.

Ирония всего этого заставляла подбивала меня рассмеяться, за исключением того, что я умру. Вероятно, менее чем через пять месяцев и до того, как мне исполнится двадцать один, забрав с собой последние истинные угольки жизни. Царство смертных пострадает первым и сильнее всего. В конце концов, Гниль распространится за пределы Царства Теней, на весь Илизиум.

Я выдохнула долго и медленно, точно так, как Холланд учил меня много лет назад, когда всего стало слишком много, ваи тяжесть всего этого выбила из меня воздух. Моя неминуемая смерть не была чем — то новым. Я всегда знала. Независимо от того, потерплю я неудачу или преуспею, когда дело дойдет до исполнения моего предназначения, я знала, что умру в процессе.

Но теперь все иначе.

Я наконец — то почувствовала вкус того, что я не просто средство для достижения цели, оружие, которое нужно использовать, а затем выбросить. Я почувствовала вкус реальности. Я наконец — то почувствовала себя полностью сформировавшимся человеком, а не призраком, пропитанным кровью. Не лгуньей и не чудовищем, которые могли убивать без особых угрызений совести.

Но это то, кем я была под всем этим, и теперь Никтос тоже это знал. Больше не было необходимости скрывать эту правду — или какие — либо другие истины.

Мои легкие начали гореть, когда крошечные вспышки света заплясали перед моим взором. Дыхательные упражнения не помогали. Дрожь пробежала по моим рукам, и паника разлилась в груди. Там не было воздуха…

Кончики пальцев коснулись моей щеки. Теплые кончики. Мои глаза распахнулись, остановившись на чертах лица, так скурпулезно собранных воедино, что я должна была понять, когда впервые увидела его, что он больше, чем бог. Его прикосновение поразило меня не только потому, что оно было теплым, а не шокирующе холодным, как было до того, как он вобрал в себя мою кровь, но и потому, что я все еще не привыкла к прикосновениям. Я не была уверена, что когда — нибудь привыкну, ведь так редко кто — то позволял своей коже соприкоснуться с моей.

Но он прикоснулся ко мне. После всего, что узнал, Никтос прикоснулся ко мне.

— С тобой все в порядке? — спросил он низким голосом.

Мой язык был тяжелым и бесполезным, что не имело ничего общего с моей слишком тяжелой грудью, все это было связано с его заботой. Я не хотела этого. Не сейчас. Это было неправильно по стольким разным причинам.

Никтос подошел ближе, опустив голову, пока его губы не оказались всего в нескольких дюймах от моих. Дрожь пробежала по его руке, когда он обхватил пальцами мой затылок. Его большой палец нежно прижался к моему бешено колотящемуся пульсу. Он наклонил мою голову, словно подставляя наши рты для поцелуя, как он делал в своем кабинете перед встречей с Холландом и Пенеллаф. Но это никогда больше не повторится. Он сам мне это сказал.

— Дыши, — прошептал Никтос.

Это было так, будто он заставил сам воздух войти в мое тело, и я почувствовала вкус его запаха — цитрусовых и свежего воздуха. Вспышки света рассеялись, и мои легкие расширились от вдоха. Дрожь в моих руках продолжалась, когда его большой палец коснулся моего пульса, теперь учащенного по совершенно другим причинам. Он стоял так близко ко мне, что невозможно было остановить поток воспоминаний — ощущение его рта на моем горле и его рук на моей обнаженной коже. Болезненное удовольствие от его укуса, когда он кормился мной. Он двигался во мне, создавая такое удовольствие, которое никогда забудется и согревает мою кровь даже сейчас.

Я была первой у Никтоса.

И он… он будет моим последним, что бы ни случилось дальше.

Печаль закралась внутрь, охлаждая мою разгоряченную кровь и оседая в груди другим, более сильным давлением. По крайней мере, я больше не чувствовала, что не могу дышать.

— Иногда у нее возникают проблемы с замедлением сердцебиения и дыхания, — тихо поделился Холланд — и без необходимости.

— Я заметил. — Большой палец Никтоса продолжал эти легкие взмахи, в то время как я внутренне съежилась. Он, вероятно, думал… Только боги знают, что он думал.

Я не хотела знать.

Лицо вспыхнуло, я попятилась от прикосновения Никтоса, ударившись о край помоста. Его рука на несколько секунд зависла в воздухе, а затем пальцы сжались. Он опустил руку, когда я повернулась к приподнятой платформе. Я сосредоточился на завораживающе красивых тронах, выделанных из массивных кусков теневого камня. Их спинки были вырезаны в виде больших и широко расставленных крыльев, которые соприкасались кончиками, соединяя троны. Я вытерла влажные ладони о пятна засохшей крови на своих бриджах.

— Вы оба уверены, что никто больше не знает, кто она? — спросил Никтос.

— Кроме твоего отца? Эмбрис знает пророчество, — ответила Пенеллаф, ссылаясь на Первозданного Бога Мудрости, Верности и Долга, когда я взяла себя в руки. Я повернулась к ним лицом. Это было слишком важно для меня, чтобы пропустить это из — за мини — срыва. — И Колис тоже. Ни один из них не знает больше этого.

В глазах Никтоса снова вспыхнул огонь при упоминании Первозданного Колиса, которого каждый смертный, включая меня до недавнего времени, считал Первозданным Жизни и Царем Богов. Но Колис был истинным Первозданным Смерти. Тем, кто пронзил богов на Вале, окружающем Дом Аида, просто чтобы напомнить Никтосу, что все живое легко уничтожить — по крайней мере, так я предполагала. И это было логичное предположение. Отец Никтоса был истинным Первозданным Жизни, а Колис украл угольки Эйтоса.

Я боролась с дрожью, думая о пророчестве, которым поделилась Пенеллаф. Часть об отчаянии золотых корон может быть связана с моим предком Королем Родериком и сделкой, которую он заключил, из — за которой все это началось. Но пророчества были всего лишь вероятностями, и они…

— Пророчества чертовски бессмысленны, — пробормотала я вслух.

Пенеллаф повернула ко мне голову, приподняв бровь.

Я поморщилась.

— Прошу прощения. Прозвучало хуже, чем я предполагала.

— Мне любопытно, как именно ты намеревалась это сказать, — поинтересовался Никтос. Я стрельнула в него колючим взглядом. — Но я не возражаю.

Я перестала смотреть на него так, словно хотела ударить ножом.

— Я понимаю твои чувства, — сказала Пенеллаф с озадаченным выражением лица. — Пророчества часто могут сбивать с толку даже тех, кто их читает. И иногда одному известны лишь фрагменты пророчества — начало или конец, — в то время как другому известна середина, и наоборот. Но некоторые видения сбылись, как в Илизиуме, так и в царстве смертных. Трудно понять это после уничтожения Богов Прорицания и ухода последнего из оракулов.

— Богов Прорицания? — Я слышал об оракулах, редких смертных, которые жили задолго до моего рождения и могли напрямую общаться с богами, не призывая их.

— Это боги, способные видеть то, что скрыто от других — их истины — как прошлые, так и будущие, — объяснила Пенеллаф. — Они называли Гору Лото своим домом и служили при Дворе Эмбриса. Оракулы говорили с ними, и они были единственными богами, которых Айри по — настоящему приветствовали.

— Приветствуются не только боги, — мягко поправил Холланд.

Розовый румянец Пенеллаф на мгновение отвлек меня, потому что определенно что — то происходило.

— Мать Пенеллаф была Богом Прорицания, — продолжил Холланд. — Вот почему она смогла поделиться своим видением. Только эти боги и оракулы могли получить видения, которые снились Древним — первым Первозданным.

— У меня нет других ее навыков — способности видеть то, что скрыто или известно, — добавила Пенеллаф. — И я не получала никаких других видений.

— Последствия того, что сделал Колис, когда украл угольки жизни, многое затронули. Сотни богов погибли от ударной волны энергии, — объяснил Никтос. — Боги Прорицания понесли самый сильный удар. Почти все они были уничтожены, и ни один другой смертный не родился оракулом.

Печаль отразилась на лице Пенеллаф.

— И вместе с этим другие видения, что снились Древним и могли быть известны только им, теперь утеряны.

— Снились? — Я приподняла брови.

— Пророчества — это сны Древних, — объяснила она.

Я сжала губы вместе. Большинство Древних, будучи старейшими из Первозданных, перешли в Аркадию.

— Эм. Я не знала, что пророчества — это сны.

— Не думаю, что это знание изменило бы мнение Серы о них, — криво усмехнулся Холланд.

Никтос издал сухой смешок.

— Нет, полагаю, что нет. — Пенеллаф улыбнулась, но улыбка быстро исчезла. — Многие боги и смертные родились, не услышав и не увидев ни одного пророчества или видения, но когда — то они были гораздо более распространены.

— Видение, которое у тебя было? — спросила я. — Ты знаешь, какому Древнему оно снилось?

Она покачала головой.

— Это неизвестно тем, кто их получает.

Ну, конечно, нет. Но это не имело значения, поскольку Древние вошли в Аркадию много веков назад.

— Пророчества в сторону, я Вознесла Бель, когда вернула ее к жизни. — Бель не была Первозданной — по крайней мере, технически. Ее карие глаза стали серебряными, как у Первозданной, и боги здесь, в Царстве Теней, верили, что теперь она станет более могущественной, но никто точно не знал, что все это значит. — Это чувствовалось, верно?

— Да, — подтвердила Пенеллаф. — Не так сильно, как когда Первозданный входит в Аркадию, и Судьба возносит другого, чтобы занять его место, но каждый бог и Первозданный почувствовал произошедший сдвиг энергии. Особенно Ханан. — Беспокойство нахмурило ее лоб. Как Первозданный Охоты и Божественного Правосудия, Ханан наблюдал за Двором, в котором родилась Бель. — Он узнает, что другой достиг власти, которая может бросить ему вызов.

— Но с этим ничего не поделать. — Никтос скрестил руки на груди.

— Нет, — мягко согласилась Пенеллаф. — Ничего.

— Только те, кто присутствовал, когда ты вернула ее обратно, знают, что ты Вознесла Бель. — Никтос посмотрел на меня. — Ни Ханан, ни кто — либо другой из Первозданных не знает всей полноты того, что сделал мой отец, когда поместил угольки жизни в родословную Мирель.

Свист прошел по моему животу при напоминании о еще большем потрясении и ударе, который был нанесен. Я не знала, как смириться с осознанием того, что прожила бесчисленное множество жизней, которые не могу вспомнить. Что я была Соторией, объектом любви Колиса — его одержимостью — и той, с кого все это началось.

Я думала, что истории о смертной девушке, которая была так напугана, увидев существо из Илизиума, что скинулась с Утесов Скорби, были просто какой — то причудливой легендой. Но она была настоящей. И Колис был тем, кто так сильно напугал ее.

Как я могла быть ею? Я не убегала ни от кого и ни от чего — ну, кроме змей. Но я была бойцом. А…

— Ты воин, Серафина, — сказал Холланд. — Ты всегда им была. Точно таким, каким она училась стать.

Боги.

Я прижала пальцы к виску. Я знала, что Эйтос и Килла, Первозданные Возрождения, сделали то, во что верили превыше всего. Они удержали душу Сотории до того, как та перешла в Долину, помешав Колису вернуть ее к жизни. Таким образом, их действия положили начало циклу перерождений, который закончился с моим рождением. Но это было похоже на еще одно нарушение. У нее отняли еще один выбор. Не я. Может, у нас и одна душа, но я — не она. Я…

Ты всего лишь сосуд, который был бы пуст, если бы не тлеющий уголек жизни, который ты несешь в себе.

Слова Никтоса были резкими, когда он их произносил, но они были правдой. С самого рождения я была не более чем чистым холстом, загрунтованным для того, чтобы стать тем, кого пожелает Первозданный Смерти, или быть использованным так, как сочтет нужным моя мать.

Я села на край помоста, борясь с давлением, которое грозило вернуться в мою грудь.

— Я видела Колиса не так давно.

Голова Никтоса дернулась в мою сторону.

Я прочистила горло, не в силах вспомнить, говорила я ему это или нет.

— Я был в зале, когда Колис прибыл в Храм Солнца на Обряд. Я была сзади и закрывала лицо, но, клянусь, он смотрел прямо на меня. — Я заставила себя сглотнуть. — Разве я похожа на нее? На Соторию?

Рука Пенеллаф потянулась к воротнику ее темно — серого платья.

— Если бы Колис увидел тебя, и ты была бы похожа на Соторию, он бы забрал тебя прямо тогда.

Мой прерывистый выдох оставил после себя туманное облако, когда внезапный пробирающий до костей холод проник в комнату. Мой взгляд метнулся к Никтосу.

Его кожа истончилась, и глубокие темные тени расцвели под его плотью, напоминая мне о том, как он появился в своей истинной форме. Его кожа была калейдоскопом полуночного и лунного света, его крылья были очень похожи на крылья дракена, но сотканы из твердой массы эфирной силы.

Он выглядел так, словно собирался снова стать полностью Первозданным.

— Сотория не принадлежала ему тогда, и Серафина не будет принадлежать ему сейчас.

Серафина.

Я могла пересчитать по пальцам одной руки, сколько людей называли меня полным именем, и никто из них не произносил его так, как он. Словно это была молитва и искупление.

— Я не знаю, как изначально выглядела Сотория, — сказал Холланд спустя несколько мгновений. — Я не следил за нитями ее судьбы до тех пор, пока Эйтос не пришел спросить, что — если вообще что — то было — можно сделать с предательством его брата. Все, что я знаю, это то, что она при каждом перерождении у нее не был один и тот же облик. Но возможно, Колис почувствовал в тебе следы эфира и поверил, что ты дитя смертного и бога — божество или бог, вступающий в их Выбраковку.

Я медленно кивнула, заставляя свои мысли забыть обо всей этой истории с Соторией. Я должна была. Всего этого было просто слишком много.

— Но то, что я сделала, уже привлекло их внимание. Мы же не можем притворяться, что этого не произошло.

— Знаю, — холодно заметил Никтос. — Я ожидаю у себя множество нежелательных посетителей.

— Будучи его Супругой, ты получишь некоторый уровень защиты, — сказала Пенеллаф, глядя на Никтоса. — До тех пор любой Первозданный может выступить против нее. Даже бог. И маловероятно, что ты получишь поддержку других Первозданных, если нанесешь ответный удар. Политика наших Дворов? — Пенеллаф послала мне сочувственную гримасу. — Она довольно архаична.

Это был один из способов описать ее. Беспощадная — не то слово.

— Но коронация не обойдется без рисков, — добавила Пенеллаф. — Большинство богов и Первозданных со всех девяти Дворов, включая твой, придут на церемонию. Они должны следовать обычаям, которые запрещают… конфликтовать на подобных мероприятиях. Но, как ты знаешь, многим нравится устраивать разборки.

— Я когда — нибудь… — пробормотал Никтос.

Богиня поморщилась.

— У Колиса нет привычки присоединяться к таким празднествам, но…

— Он знает, что здесь что — то есть. Он уже отправил своих даккаев и дракенов, как я уверен, ты знаешь. — Никтос пригвоздил Холланда жестким взглядом, и Айри выгнул темную бровь. — Колис не появлялся в Царстве Теней с тех пор, как предал моего отца, но это не значит, что он не может. Полагаю, раз ты знаете, может он или не может войти в Царство Теней, — сказал он Холланду, — это то, на что ты не сможешь ответить.

— К сожалению, ты прав, — подтвердил Холланд, и я задалась вопросом, было ли знание и невозможность что — либо сказать более неприятным, чем полное отсутствие знаний.

Вероятно, нет, учитывая, как я была раздражена.

Несмотря на то, что температура в комнате вернулась к норме, по моей коже пробежал холодок, когда я подумала о том, что может произойти.

— Что произойдет, если Колис войдет в Царство Теней?

— Колис может быть непредсказуемым, но он не дурак, — сказал Никтос. — Если он сможет войти в Царство Теней и придет на коронацию, он не будет пытаться что — то сделать перед другими Первозданными и богами. Он верит, что он справедливый и законный Царь Богов, и ему нравится поддерживать видимость, хотя Первозданным тоже многое известно.

— Но если он… — начала я.

— Я не позволю ему и пальцем тебя тронуть, — поклялся Никтос, его глаза сверкали.

Мое сердце екнуло. Хотя с его стороны это была приятная клятва, я знала, что она проистекает из осознания того, что я несу в себе тлеющие угольки жизни. И потому, что Никтос — порядочный. Защитник. Хорошо.

— Спасибо, но я не беспокоюсь о том, что со мной произойдет.

Челюсть Никтоса напряглась.

— Конечно же, нет.

Я проигнорировала это.

— Что сделает Колис, если поймет, что ты защищаешь кого — то, кто несет в себе тлеющие угли жизни? — потребовала я. — Или обнаружит, что я несу душу Сотории? Что он сделает с Царством Теней? С теми, кто живет здесь? Я хочу знать, чего тебе будет стоить мое присутствие.

— Твое присутствие ничего не будет мне стоить. — Тени снова сгустились под плотью Никтоса.

— Чушь собачья, — сказала я, и серебро его радужек сменилось железом. — Я не нуждаюсь в защите от правды. Думаю, не похоже, что я буду так напугана этим, что спрыгну с ближайшего утеса.

Холланд вздохнул.

— Приятно это слышать, — сухо ответил Никтос. — Но меня больше беспокоит то, что ты побежишь в совершенно противоположном направлении.

Я вздернула подбородок.

— Не понимаю, о чем ты.

— Чушь собачья, — повторил он, и мои глаза сузились. Он был прав. Я абсолютно точно знала, что он имел в виду.

Что угодно.

— Колис уже знает, что здесь есть нечто, способное творить жизнь, — вмешалась Пенеллаф, игнорируя яростный взгляд, который Никтос послал ей. — Но, как сказал Никтос, Колис не дурак. Он послал даккаев в качестве предупреждения. Способа показать Никтосу, что он очень хорошо осведомлен.

— Но это было после того, как я вернула Гемму, — сказала я. Гемма была одной из третьих сыновей и дочерей, отданных на Обряд, чтобы послужить Первозданному Жизни и его Двору. Традиция, почитаемая во всех королевствах царства смертных.

Честь, которая стала не чем иным, как кошмаром при правлении Колиса.

Гемма была одной из немногих, кого Никтос спрятал подальше от Двора Колиса с помощью таких богов, как Бель и другие, а затем укрыл в Царстве Теней. Он дал им убежище. Кусочек покоя.

То, чему угрожало само мое существование.

Гемма не вдавалась в подробности того, на что было похоже ее время, проведенное при Дворе Колиса, но ей и не нужно было рассказывать, чтобы я знала, что быть любимицей Колиса — не было чем — то приятным. Что бы с ней ни сделали, это было достаточно плохо, чтобы, заметив одного из богов Двора Колиса в Лете, она запаниковала. Так боясь, что ее отправят обратно к нему, она убежала в Умирающий Лес, где ее ждала верная смерть.

— Он не отреагировал на то, что я сделала с Бель, — продолжила я. А затем добавила: — Насколько я знаю.

— Только потому, что, полагаю, этот поступок застал его врасплох, — размышляла Пенеллаф. — Ни он, ни кто — либо другой не ожидал этого. — Она взглянула на Никтоса. — Он не вызывал тебя?

— Нет.

— Это правда? — потребовала я.

Никтос кивнул.

— Я могу только задержаться с ответом на его вызов. Я не могу игнорировать их.

— Скорее всего, сейчас он осторожен, — сказала Пенеллаф. — И, я полагаю, ему также очень любопытно, учитывая, что именно может быть спрятано в Царстве Теней, что возможно существование угольков жизни, и что он мог бы использовать этот источник силы.

— Что поможет ему в том извращенном идеале жизни, который, по его мнению, он создает, — добавил Холланд.

— Ты знаешь, что он сделал с Избранными, которые пропали без вести? — Никтос пристально посмотрел на него. — Эти существа называются Призраками?

— Я знаю, что то, что он называет Призраками, — не единственная насмешка над жизнью, которую ему удалось создать. — Темный взгляд Холланда остановился на Никтосе. — И ты уже видел, к созданию чего он приложил руку. Что некоторые из богов его Двора делали в царстве смертных.

Брови Никтоса сошлись вместе, а затем он взглянул на меня.

— Твоя швея.

Мне потребовалось мгновение, чтобы понять, что он имел в виду швею моей матери.

— Андрея Джоанис? — До того, как нашла ее мертвой, я видела бога Мадиса возле ее дома в Стоунхилле, районе, выходящем окнами на Страудское Море. Ее вены потемнели, окрашивая кожу, будто бы их заполнили чернила, а глаза… они были выжжены. Никтос следил за Мадисом той ночью, и он оказался там. Он тоже считал, что она мертва. — Она вернулась к жизни или что — то в этом роде. Села и открыла рот. У нее было четыре клыка, не помню, чтобы они были у нее раньше.

Холланд выкрикнул короткое гортанное слово на незнакомом мне языке, повернул голову и сплюнул на землю.

Мои брови взлетели вверх.

— Повтори?

— Жаждущая? — Глаза Никтоса сузились, когда он осознал то, что сказал Холланд.

Судьба кивнул.

— Это то, что происходит со смертным, когда у него крадут жизненную силу — его кровь, и потеря не восполняется. Не имеет значения, кем смертный был раньше. Этот акт разлагает его, как тело, так и разум, превращая в аморальное существо, движимое ненасытной потребностью в крови. В Жаждущего.

Никтос замер.

— Акт убийства смертного во время кормления был запрещен с незапамятных времен.

— И именно поэтому таков результат, — сказал Холланд. — Это баланс.

Я всплеснула руками.

— Как, черт возьми, превратить смертного во что — то подобное — может быть балансом?

— Баланс здесь требует, чтобы отнятая жизнь была восстановлена, чтобы служить напоминанием богам о том, что их неспособность контролировать себя имеет последствия. Поддержание равновесия не всегда так просто понять, как, скажем, когда Первозданный Жизни восстанавливает жизнь смертного. — Его взгляд остановился на мне. Тяжелый. Всевидящий. — Чужая жизнь должна быть отдана взамен созданной.

Я резко втянула воздух, мой желудок опустел.

— В ту ночь, когда я вернула Леди Марисоль к жизни, мой отчим, Король Ласании, умер во сне. Я даже не предполагала, что это имеет какое — то отношение к моим действиям. — Милостивые боги. Я убила своего отчима?

— Нет, — вмешался Никтос, его глаза сузились, глядя на Судьбу. — Ты не убила его.

Я уставилась на Никтоса. Как он мог быть так уверен в этом? Потому что это звучало так, будто это сделала я.

— Это было не намеренно, — сказал Холланд. — Но тогда пришло ее время. Ты вмешалась, нарушила равновесие, и это нужно было исправить.

— За счет кого? — потребовала я. — Кто решает, как восстанавливать равновесие?

Холланд взглянул на меня.

Я напряглась.

— Ты?

— Не он, — ответил Никтос. — Айри в целом. Они как… космические чистильщики.

Я понятия не имела, что на это сказать. Или что чувствовать— ну, помимо вины. А я должна ее чувствовать, потому что, хотя Король Эрнальд уж точно не был величайшим лидером, он не был плохим. За исключением того, что я действительно не чувствовала ничего, кроме мимолетного шока и легкого стыда. Как тогда, когда убивала и знала, что едва ли буду думать об этом позже.

И это меня встревожило.

Я сама себя потревожила.

Но в данный момент я не могла углубиться в это, потому что это была не единственная жизнь, которую я восстановила.

— А если возвращен будет бог? Разве равновесие требует смерти другого бога?

— К счастью, нет, — сказал Никтос. — Это всегда относилось только к смертным.

— Звучит не совсем честно, — пробормотала я. Было облегчением узнать, что я не убила другого бога, но я приговорила к смерти безымянного, безликого смертного, когда вернула Гемму. — Но рада это слышать.

Холланд посмотрел на меня.

— Изменит это твои действия?

Я резко закрыл рот. Я не могла ответить на это.

— Но теперь ты знаешь то, что уже знала. Некоторые уроки всегда будет больно усваивать. — Его улыбка была печальной и нежной. И, к счастью, недолгой. — В любом случае, если бы эта Андрея не была убита, она бы вышла из своего дома и напала на первого человека, с которым вступила в контакт — мужчину, женщину или ребенка.

— Это Мадис сделал с ней это? — спросил Никтос.

— Я полагаю, Мадис пытался… исправить то, что осталось после одного из творений Колиса. — Холланд слегка приподнял подбородок. — И это все, что я могу сказать в этих вопросах. Я больше ничего не знаю. Но раскрытие чего — либо еще может быть расценено как вмешательство.

— А он уже ходит по очень тонкой грани, — напомнила нам Пенеллаф, но в основном Никтосу, чей взгляд сузился на Судьбе. — Но в данный момент то, что делает Колис, не является нашей самой большой заботой и не должно быть вашей.

Я не была уверена, что согласна с этим.

— Ты спросила, что сделает Колис, чтобы добраться до тлеющих углей жизни. Он найдет способ заполучить их. Возможно, он не станет использовать для этого свои самые жестокие методы, — ее блестящие голубые глаза потускнели, став затравленными, — но если он поймет, кем ты когда — то была, он ни перед чем не остановится, чтобы заполучить тебя.

— Пенеллаф, — предупредил Никтос.

— Это правда, — сказала она, поворачиваясь к нему. — Ты не можешь скрывать это от нее. Возможно, ты не смог бы даже попытать это сделать.

— Ты понятия не имеешь, на что я способен, когда это необходимо, — сказал ей Никтос.

— Верно, — сказала она мягким голосом. — Но ты точно знаешь, на что способен Колис. Как и я. Он прожжет Царство Теней, чтобы заполучить свою graeca.

На древнем первозданном языке «graeca» означает «жизнь». Но, как сказала Айос, оно также было взаимозаменяемо со словом «любовь».

Гемма была первой, от кого я услышала слово «graeca». Она сказала, что Колис часто говорил о своей graeca и что, по ее мнению, это было связано с тем, что он делал с пропавшими Избранными, которые вернулись как нечто другое и не совсем правильное. Нечто холодное. Безжизненное. Голодное.

Я едва подавила дрожь.

— А что будет с Никтосом, если он попытается защитить меня от Колиса?

— Тебе не нужно об этом беспокоиться. — Никтос повернулся ко мне.

— Ты серьезно? — воскликнула я. — Мы говорим о человеке, который убил твоих мать и отца. Который насадил богов на стену твоего Вала, чтобы напомнить тебе, что всякая жизнь хрупка.

— Я не забыл это. — В его глазах снова вспыхнули яркие искорки эфира. — Что бы он не сделал или не сделает, это ничего не меняет. Я разберусь с Колисом.

Я покачала головой, мое разочарование возросло.

— Он может убить тебя…

— Нет, не может, — перебил Холланд. Моя голова повернулась к нему. — Как я уже сказал, всегда должен быть баланс. Во всем — даже среди Первозданных. Жизнь не может существовать без Смерти, и они не должны быть в одном и том же теле.

— Постой. — Я опустила руки на колени. — Ты имеешь в виду… Первозданного как Жизни, так и Смерти? Возможно ли это? Потому что ты сказал, что они не должны. Но не сказал, что не могут.

— Все возможно, — ответил Холланд. — Даже невозможное.

Набравшись терпения, я уставилась на него.

— Это было такое удивительно полезное заявление. Спасибо.

Холланд рассмеялся.

— Он хочет сказать, что Первозданного как Жизни, так и Смерти, не должно существовать, — сказал Никтос. — Было бы немыслимо, если бы угольки того и другого процветали в одном существе. Но если они все же смогут? — Он коротко рассмеялся, приподняв свои темные брови. — Какой силой они будут обладать? Она будет поистине абсолютной. Они смогут уничтожать царства на том же дыхании, на котором создают новые.

— Такое существо будет невозможно остановить, — добавил Холланд. — Не будет никакого баланса. Поэтому Судьбы давным — давно позаботились о том, чтобы такая власть была разделена и чтобы отсутствие любого из угольков привело к краху всех царств. Это не будет похоже на Гниль — медленную смерть. Это будет внезапно и абсолютно для всех. Колис не сможет Вознести другого Первозданного, чтобы занять место падшего. Убив Никтоса, он обречет себя на гибель. По крайней мере, это он понимает.

Да, за исключением того, что технически я сделала это с Бель, проложив ей путь к замене Ханана, если он падет.

Но знание того, что Колис не убьет Никтоса, было облегчением. И все же, как он может быть уверен, что Колис сделает или не сделает? Не может. Колис — не самый рациональный Первозданный.

Разочарование захлестнуло меня.

— Чего вообще хочет Колис? Какова его цель с этими творениями?

Холланд фыркнул.

— Хороший вопрос.

— Тот, на который ты знаешь ответ, но не можешь поделиться? — возразила я.

— На самом деле, я не знаю, — сказал он. — Судьбы не знают, что творится в чьем — либо разуме.

А еще от Судеб никакой пользы.

— Он хочет править всем — Илизиумом и царством смертных, — ответил Никтос. — Дворы Илизиума заменят королевства царства смертных. Будут только он и его подхалимы, а смертные будут поставлены на их место — по крайней мере, он так считает. Смертные будут под теми, кто могущественнее их. И, я полагаю, созданные им издевательства над жизнью делаются в попытке помочь ему в этом деле.

Значит, Колис создает армию смертных, управляемых голодом? Расстроенная, я сжала колени, пока не почувствовала кости под пальцами.

— Этого не может быть.

Холланд открыл рот.

— Если ты скажешь, что возможно все, даже невозможное, я закричу, — предупредила я. Судьба закрыл рот. — Смертные будут сопротивляться, даже те, кто наиболее предан богам. Ему придется сражаться с целым царством, и чем тогда ему останется править?

— Это будет нелегко и закончится столькими смертями, что даже мне трудно себе представить, — сказал Никтос. — Ему останется править королевством костей.

— Но остановит ли его это знание? — тихо спросила Пенеллаф. — Остановит?

Похоже, нет.

Но Колис не получит и того, чего хотел. Не после того, как я умру. Он будет править королевством костей.

Не в силах больше сидеть, я встала и потянулась за кинжалом из теневого камня, который Никтос вернул мне, только чтобы я поняла, что оставила его в его кабинете. Я повернулась к Холланду.

— Сколько времени осталось у царства смертных? — Я судорожно сглотнула. — Едва я умру.

— Ты не умрешь, — заявил Никтос, будто у него были полномочия делать такое заявление.

Не было.

— Умрет, — тихо сказал Холланд. — Она умрет без любви того, кто Вознесет ее — любви, которую нельзя игнорировать. Любви, которая должна быть взаимной. — Он посмотрел на Никтоса. — И ты…

— Мы услышали тебя с первого раза, — огрызнулась я, когда Первозданный запустил руку в свои волосы.

— Не услышали, — возразил Холланд. — Ты не слышала, почему он не может спасти тебя таким, какой он сейчас. — Он наклонил голову к Никтосу. — Не так ли, Ваше Высочество?

Напряжение сгустилось в воздухе, когда Первозданный удерживал пристальный взгляд Айри.

— Нет. Она не слышала этого.

По выражению лица Никтоса ничего нельзя было понять. Беспокойство пустило корни.

— О чем вы двое вообще говорите?

На виске Никтоса задергался мускул.

— Я не могу любить, — процедил он сквозь стиснутые зубы, обращаясь к Холланду. — Я позаботился о том, чтобы это никогда не стало слабостью, которой кто — то сможет воспользоваться.

Что — то подсказывало мне, что это было нечто большее, чем просто заявление.

— И как ты можешь это гарантировать?

— Майя, — сказал он, говоря о Первозданной Любви, Красоты и Плодородия. — Я попросил ее удалить мою кардию.

Пенеллаф ахнула, ее глаза расширились от шока.

— Милостивые Судьбы, — прошептала она. — Я не знаю никого, кто сделал бы это.

Я явно чего — то не понимала и уже порядком устала задавать вопросы.

— Что такое кардия?

— Это часть души — искра, с которой рождаются и умирают все живые существа. Она позволяет им любить другого, не принадлежащего к их крови, бесповоротно, самоотверженно. — Пенеллаф сглотнула. — Должно быть, это было ужасно больно, когда ее отрывали от тебя. Чтобы по — настоящему быть неспособным любить.