Божьим промыслом. Кинжалы и вексели

Глава 11

— Я скоро от этих месс с ума сойду, — поначалу пригорюнился Георг Альберт.

Но Волков, да и епископ, понимали, что длинной мессой, с дороги они принца только утомят, и потому это служба была так же быстра, как и хороша.

— А вы знаете, святой отец, — в конце говорил принц с некоторым удивлением, — ваш хор очень недурён. Он не хуже хоров вильбургских будет.

На что отец Бартоломей, польщённый, кланялся ему. А де Вилькор ещё и добавил:

— А ещё повар у вашего родственника… Как его там?

— У господина Кёршнера.

— Да-да, у него… Весьма недурён.

Дальше гостей ожидала главная задумка горожан. Едва Его Высочество со своей свитой сел на помосте под навесом, который возвели для него перед ратушей, едва ему принесли вина и льда, как началось шествие дев города Малена. Волков скромно хотел усесться во второй ряд за Георгом Альбертом, полагая передать место возле принца его дяде, но принц вдруг настоял на том, чтобы барон сел подле него. По левую руку. А уж дядя где-то там… При том, Георг Альберт сообщил Волкову шёпотом:

— Знали бы вы барон, как он мне осточертел за наше путешествие!

Барон улыбался и кивал, он мог себе это предположить.

А дальше пропели трубы, заиграла музыка и стали бить барабаны… И… Из-за поворота пошли… Самые лучшие девицы города, в самых соблазнительных нарядах появились на площади, они проходили перед помостом, где разместились гости, девы несли при этом целые охапки свежесобранных цветов. И эти цветы они стали кидать к основанию возвышения. К ногам Его Высочества. При этом девушки, что называется, глазели на молодого человека, а некоторые, что побойчее, и вовсе улыбались ему. И принц кивал им, тоже улыбался и даже махал рукой. Но в одну секунду он вдруг поворотился к Волкову и тихо поинтересовался:

— Барон, а когда вы видели графиню?

Нет, красавица так и не покинула мыслей молодого человека. Это немного обескуражило генерала.

«Как бы он не вспомнил про свой замысел поехать в Ланн инкогнито! Только этого мне не хватает!»

И тогда он говорит принцу:

— Она почти не выходит из женского монастыря, я как раз виделся с нею именно там, думает сына так же отдать в монастырь на обучение.

— Не выходит? — с сожалением спросил Георг Альберт.

— Женщина до сих пор напугана, — поясняет Волков. — Её можно понять, говорят, негодяи до сих пор лелеют планы убийства её сына.

— Да что же это за люди?! — возмутился принц. — Есть ли у них сердца?

— Сердца есть, но они черны, — со вздохом отвечал ему генерал. — Черны от ненависти. Кстати, ваш батюшка хотел вернуть графиню ко двору.

— Отец хочет вернуть её ко двору? — барон даже не понял, чего в том вопросе было больше, удивления или возмущения.

— Да, он даже обещал ей поместье в подарок, — продолжает Волков, — и поместье, как я понял, недурственное, но сестра всё ещё так напугана, что этим не прельстилась. Она сказала мне, что не собирается возвращаться в Вильбург и вообще не хочет никого видеть. Она стала набожна.

Кажется, принц от этого сообщения немножко погрустнел. А за прекрасными девами поехали, под звон труб, перед ними лучшие молодые люди города. В отличных доспехах, на самых дорогих конях. Представители городского рыцарства, которое внешне ничем не уступало рыцарству поместному. Волков бы сам с удовольствием поглядел бы на городскую молодёжь, и доспехи его интересовали, и, особенно, кони. Всё было очень дорогое, сделанное по последним модам, турнирное. Но ничего генерал, толком не разглядел. Так как всю дорогу и общался с Георгом Альбертом.

Если девы и привлекли его внимание хоть немного, то на рыцарей Георг Альберт почти не смотрел. Да, он погрустнел, после новостей о Брунхильде, но мыслей своих не оставил и почти всё время представления, они, чуть склонившись, друг к другу, через поручни кресел, продолжали разговаривать. Впрочем, это было на руку Волкову. На площади собрался весь городской цвет. Епископ, бургомистр, сенаторы, высшие чиновники магистрата и большие военачальники, консул и капитаны. И все собравшиеся видели, что принц слушает Эшбахта. Слушает внимательно, и время от времени понимающе кивает ему.

А рыцарей сменили жонглёры, акробаты и другие шпильманы, они высыпались на площадь под барабанный бой и весёлые крики, но этих принц смотреть уже не захотел:

— Барон, я устал… И хочу есть, кажется ваш родственник, уже готовил ужин, когда мы приехали. Поедемте к нему.

Говорил он это всё так же без веселья в голосе, и Волков не стал его переубеждать, он только попросил:

— Конечно же принц, только скажите горожанам пару слов. Они того заслуживают. Они очень вас ждали.

И принц сказал. Барон даже немного подивился тому, как хорошо Георг Альберт говорил. Молодой человек благодарил горожан за редкое радушие. При этом слова он произносил чётко и громко, почти кричал, чтобы все его слышали, и делал это с сердечным жаром. То есть его речь не казалась пустой отговоркой вежливости.

«Не мудрено, скорее всего принц брал уроки ораторского искусства. Вообще папаша явно не скупился на образовании сына, готовил его к будущей жизни».

Они покинули представление, но с их уходом оно не прекратилось, деньги город потратил, так что веселье продолжилось. А родовитые гости отправились ужинать. А после ужина, который принц съел без всякого, как казалось расстроенному хозяину дома, удовольствия, Георг Альберт и вправду отправился спать, хотя вечер едва только опустился на город, жара едва отступила, а музыканты из столовой Кёршнеров переместились в большую залу. Куда были поданы и вина с десертами.

Волков же, нашёл, наконец, время поговорить с Бернардом Гольбердом, двоюродным дядей принца, являющимся наставником, учителем Его Высочества Кройбергом, и ближайшими людьми из свиты, где заметил им, что принц выглядит немного утомлённым. И господа с этим соглашались:

— Неудивительно — столько дней в дороге, мы и сами порядком устали! — отвечал ему убелённый сединами Гольберд.

— Ничего-ничего, зато мы осмотрели все центральные провинции и юг его будущих владений, — заявил господин Блангер. — Осталось лишь увидеть ваш Эшбахт и самую южною пристань Ребенрее. И всё, можно поворачивать назад, в Вильбург.

— Господа, смотреть у меня нечего, — заявил им генерал. — Пылища, телеги, да озлобленное мужичьё у причалов.

— А как же ваш знаменитый замок? — поинтересовался казначей принца, господин Ральфенс. — Говорят, второго такого крепкого строения нет во всей земле Ребенрее.

— Он ещё не закончен, принять я вас в нём не смогу, там даже отделка в покоях не начата. Вы просто потратите два дня на плохую дорогу, — уверял их генерал.

«К дьяволу эти поездки! А то этот юный болван решит всё-таки осуществить свою затею и махнёт на тот берег реки… В Ланн, к Брунхильде… Инкогнито! — Волков даже усмехнулся. — О, Господи, как тебе удалось создать такую?! — Сейчас он знал четырёх мужей, это как минимум, которых обуревала страсть к этой женщине. Себя, он, конечно, таким не считал. — Воистину удивительнее создание!»

Они поговорили ещё некоторое время и в конце концов ему удалось убедить господ из свиты принца, не ехать на юг дальше. После чего генерал направился в покои.

Дом Кёршнеров был велик, но даже он оказался мал для свиты Его Высочества. Комнаты слуг пришлось освободить для гостей, и слуги теперь размещались на ночлег, где придётся, в том числе и под лестницами. В доме всё ещё слышалась музыка и разговоры.

Наконец он добрался до своих покоев, где уже думал помыться и лечь спать. Волков полагал, что спать сегодня будет хорошо, потому что за этот день утомился. Возможно завтра ему не удастся выспаться, потому что приедет баронесса с детьми, и спать они, скорее всего, будут с ним, здесь. Так что высыпаться надо было сегодня. Но когда он уже помылся, и Петер унёс таз, пришёл фон Готт. И выглядел его оруженосец немного удивлённым или ошарашенным.

— Мне надо с вами поговорить об одном… — Загадочно произнёс он.

— Об одном? — Волков уселся за стол, и оруженосец сел напротив. — О чём об одном? Ну, говорите же. Вы меня пугаете, фон Готт. У вас странный вид. Вы что, научились читать? Или у вас в голове завелась мысль?

— Ой, да бросьте вы свои колкости. — Молодой человек нахмурился. — Я же говорю, мне нужно серьёзно с вами поговорить.

— Ну, так говорите, а то мне уже спать пора.

— Тут случилось такое, — начал оруженосец, — такое, о котором сразу и не расскажешь…

— И что же это случилось? — Волков был заинтригован.

— В общем, пока вы там смотрели шпильманов, я пошёл за помост, к коновязи, по нужде… — Тут молодой человек замолчал.

— Да, фон Готт это очень интересно, жаль, что вы не рассказывали мне об этом раньше! — подбодрил его генерал. — У вас есть ещё какие-нибудь занимательные истории на сегодня?

Но оруженосец не обратил внимание на это замечание и продолжил:

— Потом я заметил, что у моего гнедого сбился чепрак, и стал править, а тут появляется де Вилькор и говорит: фон Готт, вам тоже не нравятся эти кривляки? Я даже и не успел ответить, а он берёт меня тут… — Волков ждёт продолжения, и молодой человек продолжает. — Берёт меня за причинное место. — И оруженосец для верности указывает себе пальцем на пах.

Волков не стал тут шутить, хотя ему и очень того хотелось, а говорит серьёзно:

— Может то была случайность, может он коснулся вас от неловкости?

— Вы будто меня не слышите! — укоряет своего сеньора оруженосец. — Говорю же вам, он не коснулся, а схватился! Вот так, — тут молодой человек согнул пальцы ладони, как будто взял в руку яблоко, — снизу меня так схватил и подержал.

Тут генерал вздохнул. Фон Готт не был писаным красавцем, но молодой человек был высок и широкоплеч, вообще был очень крепок. Лицо у него было грубовато, но в принципе некоторые дамы могли посчитать его привлекательным. Видно не только дамы. И Волков спросил у него:

— А что же он вам при том сказал?

— Он спросил у меня: фон Готт, вам тоже не нравятся дикторы и лицедеи? Неправда ли, от жеманства воротит? — Оруженосец поднял брови и удивлённо покачал головой. — Чего его воротит? Какое жеманство?

— И что потом?

— Потом он посмеялся и ушёл.

— М… Может то шутка какая был, глупая, — Волков вздохнул, он ждал, что фон Готт будет прощаться, но тут же ему показалось, что оруженосцу есть, что ещё сказать. — Или что?

— Вот и я подумал поначалу, что это у них во дворцах такие шуточки, — продолжает молодой человек, — а сейчас я шёл по лестнице, а он мне навстречу с одним человеком, и хватает меня за рукав, а тому человеку он говорит: идите, я вас догоню, а когда тот ушёл, берёт меня за шею, вот так, — тут оруженосец продемонстрировал как его схватил де Вилькор, и потом продолжил уже понизив голос, — и целует меня. Целует в губы. Я даже ничего не успел сделать!

Генерал молчит, думает, что сказать молодому человеку. А тот, не дождавшись его реакции продолжает рассказ:

— Я от него оторвался, а он говорит мне: мои покои в правом крыле, в самом конце на третьем этаже, приходите, фон Готт, не пожалеете. Обещаю вам. И улыбается. И снова меня хотел снизу взять, но я его руку отвёл. Учёный уже. А он пошёл по лестнице и смеётся и повторяет: покои на третьем этаже, в правом крыле.

Теперь он ждал что скажет ему сеньор, и Волков спросил тогда:

— Фон Готт, а у вас есть дева, которая не оставляет вас равнодушным?

— Ну, вы же знаете, к нам девки из кабаков приходят. А иногда и крестьянские девки забегают, только вот последнее время Хенрик больше не зовёт никого, он теперь о свадьбе думает… А раньше-то часто к нам захаживали. Потаскухам иной раз нужно, где спрятаться, вот из кабаков к нам и забредали, ночевали…

— Нет, я не о том. У вас вообще мысль жениться есть, нравится вам кто?

— Жениться? А на что жениться? Откуда у меня деньги? У меня нет денег даму сердца завести.

Это прозвучало как упрёк, но генерал не стал развивать тему денег, хотя мог бы напомнить оруженосцу, что тот потратил кучу денег, совсем недавно, перед походом в Винцлау, потратил он их на племенного жеребца, которого выбрал сам, без советов сеньора, надеясь разбогатеть на нём в будущем, и который, естественно, вскорости заболел:

— Хорошо, а что вы хотите услышать от меня?

— Ну, не знаю, — замялся молодой человек. — Вот у вас, бывало такое? Ну, не такое… Прям которое, а вот чтобы к вам так… Ну, сами понимаете?

— У меня? Лично у меня такого не бывало, я же мужал в солдатской среде, а там это дело явление не частое, хотя тоже встречалось. Могли какого пленного в бабу превратить, ради смеха, а могли… В общем всякое бывало, но редко, а вот в гвардии, — тут генерал делает паузу, — да, там этих изнеженностей хватало, но там же всё время люди живут во дворцах, а при дворах и господа и лакеи всяким таким тешатся частенько, даже устраивают ночные маскарады, на которых в женских одеждах танцуют друг с другом… Причём, на тех маскарадах, лакеи часто властвуют над господами. Ну и среди гвардейцев всякие находились, кто в охоту, а кто, чтобы пробиться наверх или за подарки. Знал я одного такого сержанта гвардии, так у него брат герцога в любовницах ходил. Утончённый такой господинчик. О… Он одаривал того сержанта за его старания по-царски. Так ни одна вдова престарелая юношей не одаривала. В общем, как говорится: с волками жить, по волчьи выть. — Тут он глядит на своего оруженосца. — А вы почему фон Готт спрашиваете? Вы что, надумали с волками повыть?

— Да, ну… — оруженосец отмахивается.

— Вам точно дамы по душе? А то бывают такие, которым всё равно, что женский зад в руках держать, что мужской. — Тут Волков снова начинает посмеиваться.

— Фу… Конечно дамы, — морщится фон Готт. — Зачем вы вообще такое мне говорите?

— Ну, вы же сами пришли поговорит о таком! — Напоминает оруженосцу сеньор, продолжая посмеиваться.

— Дамы, дамы… — уверяет его молодой человек, — просто мне нужно было с кем-то поделиться. Раньше я бы поговорил с Хенриком о том, а теперь он в Эшбахте всё время, а этот олух Кляйбер, он и не поймёт о чём я с ним говорил, даже если я ему всю эту историю рассказал бы.

— Только не нужно делать из Кляйбера дурака, — замечает Волков и добавляет, опять посмеиваясь: — кстати, к Кляйберу ваш приятель де Вилькор даже и не подошёл бы.

— Ой, — фон Готт машет рукой, видно его немного задели последние слова сеньора, — ещё раз схватит меня, так уж раскланиваться с ним не стану.

— Эй, эй, — Волков сразу становится серьёзен, — даже пальцем тронуть его не смейте. Слышите?

— А что же… — Начал было молодой человек, но генерал его оборвал на полуслове:

— Ничего же! Будет распускать руки, так вы те руки отводите. Причём ласково, без грубости! И говорите, что вам сие удовольствия не доступны. Говорите, что мужская сила к вам является, лишь при виде лона женского. И всё это говорите вежливо, вежливо и извиняясь.

— Ну, понятно, — бурчит оруженосец.

— Вы слышали меня, фот Готт? — настаивает генерал. — Не хватало мне ещё врага возле принца нажить. Да и вас потом спасать придётся. Подобные люди, кровей таких благородных, неимоверно злопамятны, имейте ввиду. Неимоверно.

— Как вы, что ли? — ёрничает оруженосец.

— Дурак! Шутите всё! — бурчит сеньор. — Имейте в виду. Он, возможно, и так на ваш отказ обидится, этакие господа не привыкли к отказам, а если вы ещё его оскорбите действием… — Тут Волков покачал головой и замолчал. Ему казалось, что фон Готт всё понял.

Лёг в постель. Хорошо, что осень близко. Хоть к ночи зной отступает. Хотел не думать ни о чём, чтобы побыстрее забыться… Но сейчас не духота ему досаждала. Вот и ещё новостей фон Готт подкинул, и как после такого уснуть? Пришлось думать обо всём этом, подозревать всякое. Принц: знает — не знает? Да, как же про такое не узнать? А в свите знают? Несомненно, там мужи многоумные. А сам принц почему с ним? Может он тоже…? Да, нет же, принц бредит Брунхильдой! Но почему тогда не разлей вода с этим де Вилькором? А может он и так, и эдак? А ещё хотят моих сыновей к себе Вильбург, ко двору забрать. Уж, нет.

«Интересно, а что об этом думает курфюрст?»

На этом сон, наконец, и поборол его сознание.

⠀⠀