Божьим промыслом. Кинжалы и вексели

Глава 9

Утром Кляйбер ему доложил, что ещё до рассвета заходил Сыч с людьми, брал из конюшни лошадей и седла, также взял одну небольшую телегу. Потом они уехали. И прекрасно. Сам барон торопиться не хотел, а начал утро с привычного своего занятия, с пререкания с женой. Та просила его взять её и сыновей к Кёршнерам, и ждать там визита принца, но супруг противился, дескать у родственников и так кутерьма, в некоторых покоях приходится обивку отнимать, палить клопов, в иных местах стены красить, паркеты править.

— В общем не до вас, — но он пообещал, — как принц будет подъезжать, я за вами пришлю.

Баронесса дулась, как обычно, и по привычке своей начала было просить денег на новый наряд: принца встречать, но Волков сказал ей, что платье она себе купит в Ланне, когда повезёт Хайнса на обучение в монастырь. Этого было достаточно, чтобы Элеонора Августа, тут же принялась мечтать о поездке в Ланн, волноваться, думать о всяком и на время позабыла про покупках, а потом и вовсе, как бы вдруг, взяла у мужа его чашку с кофе и отпила один глоток. Поморщилась и сказала:

— О, Господи, гадость какая, как вы это пьёте, да ещё и смакуете, — и тут же заглянула в чашку и… выпила ещё немного.

Потом к нему пришли Ёган и Кахельбаум, принесли свои бумаги, и они стали считать деньги, и Ёган сказал, что на дорогу до границы его владений нужно почти шесть тысяч монет.

— Да откуда столько-то? — Мрачнел барон.

— Господин, так я не придумываю, я не один те места смотрел, я же с мастером Брюкмаером ездил. Он считал, я записывал. Да, и, честно говоря, куда там дешевле, холмы да буераки всю дорогу, почитай хорошей земли мало. Там одного леса получилось на тысячу. Так что шесть тысяч это только в прикидку.

Волков не мог сказать почему, но он рассчитывал на сумму в четыре тысячи. А вот Кахельбаум как раз и попросил на новые склады у реки именно столько. И опять тут не обошлось без Брюкмаера. Это он снова всё посчитал.

— Этот Брюкмаер ваш, поди уже, на золоте ест, — недовольно замечает барон.

Управляющий и староста молчат, а ещё нужно было, как посчитал Кахельбаум четыре с половиной тысячи на выкуп у мужика той пшеницы, что удалось тому собрать в эту жару. И это не считая того, что нужны были ещё деньги на ремонт дороги до Заставы.

— Ладно, пока начнём строить амбары и выкупать хлеб, — сказал барон и велел Гюнтеру принести мешок с серебром, чтобы выдать Кахельбауму аванс.

— А с дорогой что? — интересовался Ёган.

— Пусть сеньоры сначала начнут, хоть полпути протянут, — объясняет Волков. — А то я начну, а они ещё передумают.

Когда его ближайшие помощники уходили он поинтересовался:

— А у замка был кто? Что там происходит? Строят ли?

— Строят, сеньор, строят, — заверил его управляющий. — Споро взялись, народа немало нагнали, если так пойдёт, кладку равелинов заканчивают, может через неделю или две уже и ворота поставят.

«Ну, хоть что-то!»

Но это не сильно его радовало, по сути, из того серебра, что он взял у туллингенцев, у него осталось меньше десяти тысяч, а если посчитать, то чуть больше девяти. Строить обещанный епископу храм, было уже не на что. Только на деньги с продажи олова.

«Как вода сквозь пальцы! Считаю их, чтобы только раздавать!»

А ведь ещё он намеревался погасить к рождеству проценты по кредитам и начать закупать в замок всякое надобное. Но на это у него почти не оставалось серебра:

"Вот вам, дорогая баронесса, и балы, и свадьбы, и поездки в Ланн за платьями!"

С этими мыслями генерал отправился в Мален. А когда сел в карету и поехал, глядя из окна, на привычные поля, на разбитые вдоль дорог крестьянские огороды, пасущихся коров на склонах холмов, начал закипать от нахлынувшей ярости, едва вспомнил, что кто-то собирается всё это у него забрать. Он темнел лицом и сжимал кулаки:

«Мой Эшбах забрать собираетесь? Кровью блевать будете. Кровью!»

Да, ему понравилось, как был одет новый слуга Петер Вольф. Как и велел Волков, мальчишка был одет во всё синее, синие чулки и синий берет. Благородный цвет, что и говорить. Только башмаки и перчатки Гюнтер купил ему чёрные. Молодец выглядел как юноша из богатой городской семьи. Он как раз зашёл в покои, когда генерал заседал там с Ежом и Сычом. Они как раз обсуждали, как им подойти к адвокату Альбину.

— Войдём в дом, Ёж говорит, нет у него жены, детей нет, там с него и спросим, — предлагает Фриц Ламме.

— А прислуга? — вспоминает генерал. — У него прислуга имеется.

Сыч большим пальцем на правой руке изображает движение. Всем всё становится ясно. И Волков говорит тогда:

— Нет, никакой лишней крови. С меня уже довольно.

— Ну, ладно, войдём в дом, прислугу прищемим, спрячем где-нибудь… — Тут как раз Сыч замолчал, так как Петер принёс поднос, на котором стояли кружки с пивом. Фриц внимательно оглядел нового слугу, пока тот составлял кружки на стол. А когда Петер ушёл, Волков, взяв кружку с холодным пивом, спросил:

— А как ты думаешь войти к нему в дом?

— Постучим, да войдём, — беззаботно отвечает коннетабль.

Едва плечами не пожимает.

— А не откроет? — Сомневается Альмстад.

Тут Фриц отвечает ему грубовато:

— Так вот не ной, а придумай что, чтобы открыл.

«Дурак! — Волков смотрит на своего коннетабля осуждающе. — Всё никак не успокоится, что Ёж теперь ему не подчиняется!»

А Сыч продолжает как ни в чём не бывало:

— Вот, к примеру, мальчишка ваш этот новый… Он очень даже может подойти.

Нет. Барон качает головой. Волков не хочет втягивать в это дело молодого человека, которого он ещё и не знает.

— А зря, очень даже он нам подходит, — сокрушается Фриц Ламме.

— Не его это дело.

— Как пожелаете, — соглашается коннетабль и отпивает пива. — Ладно, придумаем что-нибудь.

Пока два дня барон следил за подготовкой к приёму принца, участвовал в разных советах, осматривал украшения в большом зале ратуши и даже утверждал меню к праздничному пиру, Сыч и Ёж занимались своим делом. И вот, к ночи второго дня от их прошлого разговора, они пришли к нему, когда он ужинал с Кёршнерами, отозвали его из столовой и Фриц сказал:

— Экселенц, всё готово, мы с Ежом хоть сегодня, хоть завтра можем этого адвокатишку поспрашивать.

— Тянуть нет нужды, — отвечал ему генерал.

— Ну, значит сегодня к нему наведаемся, — обещал Сыч. — Вы только скажите, что у него вызнать надо.

— Что вызнать? — Волков задумался. А потом и говорит: — Я сам к нему пойду.

— Экселенц, да ну! Зачем? — сомневается Ламме.

— А вдруг вас узнают? — согласен с Сычом Альмстад.

Но генерал сам хотел задать адвокату один вопросик. Хотел видеть глаза этого мерзавца. И посему барон закончил ужин и стал собираться.

Дома на той улице были хорошие, у каждого дома фонарь горел. Так что совсем темно не было. Нужно было быть аккуратным, поэтому карету с гербом он оставил за пару улиц до нужного места, пересел на коня Кляйбера. И прибыл к дому как раз тогда, когда дело уже началось. Он остановился в тени там, где притаились двое из людей Сыча, и слышал, как Ёж стуча в дверь, говорит:

— Господин адвокат, господин адвокат!

Тишина стояла на улице, Волков поглядывает по сторонам. Нет, всё спокойно, ни в окнах свет не загорается, ни стражи нет.

— Господин адвокат! — продолжает стучать Альмстад.

И тут, кажется, из-за двери кто-то спрашивает его, и Ёж говорит:

— Я Франс Вальдер, я конюх господина Шруминга. Пауля Шруминга, твой господин должен его знать. Слышишь? Позови его!

Снова голос из-за двери, но слов Волков расслышать не может. И тогда на окне второго этажа распахивается ставня, из окна появляется лампа и высокий мужской голос спрашивает:

— Что тебе нужно?

И тогда Ёж снова начинает:

— Господин адвокат, я Франс Вальдер, конюх господина Шруминга.

— Ну, и что? — Альбин высовывает лампу из окна подальше, хочет видно осветить того, кто его разбудил. Сам свешивается за нею, глядит вниз. — И что?

— Он меня к вам прислал, он желает завещание переделать.

— Сейчас что ли? — не верит адвокат.

— Он приставляется, господин адвокат, уже и поп был, причащал его, вы же знаете, как он хвор.

— Да, знаю, знаю… И что же до утра не дотерпит он? — У обладателя высокого голоса явно нет желания тащиться куда-то ночью и переделывать какие-то завещания.

— Да как же дотерпит! — восклицает Ёж с неподдельным возмущением. — Говорю же, уже причастился, в любую минуту может отойти.

— Послушай, как там тебя… Конюх… — начинает адвокат, но Ёж находит, что сказать ему:

— Господин адвокат, хозяин сказал, чтобы я передал вам, что он заплатит вам восемь талеров, я вам принёс задаток, вот у меня четыре монеты! А ещё он сказал, что это дело богоугодное, что вам то зачтётся.

— О! — доносится из окна, потом следует пауза и продолжение. — Ладно, я одеваюсь. Ты с лошадью?

— Да, господин адвокат, — откликается Альмстад.

И потом ставень на втором этаже закрывается, свет угасает. И вскоре открывается входная дверь и женщина с лампой в руке впускает Ежа в дом.

— Пошли ребята, — тихо произносит Фриц Ламме и несколько теней за ним движутся к дому, а потом и заходят в него. И ничего не происходит. Из дома не доносится ни звука. Волков, Кляйбер и фон Готт остаются на улице, но это длится недолго, вскоре дверь снова открылась и снова появилась лампа:

— Экселенц, всё готово.

И тогда генерал, оставив Кляйбера на улице при лошадях, с фон Готтом пошёл в дом. А едва вошёл, и едва Сыч запер за ним дверь он, увидал на полу чёрные пятна, и сразу спросил:

— Прислуга где?

— С ней всё в порядке, дурень думал подраться, так его успокоили, но он жив, а ещё были мальчонка и кухарка, всех в чулан посадили, — рассказал Сыч и повёл господина на второй этаж дома.

Адвокат одеться не успел, как был в ночной рубахе до пят, так и валялся в ней на полу, руки вывернуты назад, стянуты верёвкой. Сыч крутил, это Волков признал сразу. У несчастного широко раскрыт рот, он тяжко дышит с подвыванием:

— А-а… А-а… Господи, Господи… А-а…

⠀⠀