Божьим промыслом. Кинжалы и вексели

Глава 16

После обеда явился монах, посыльный от епископа, сказал, что Его Преосвященство просит барона быть к нему, как только тот найдет случай. Честно говоря, Волкову не хотелось к нему ехать, знал, что тот начнёт говорить про странные смерти адвокатов. Да как же к епископу не пойти, если он первый и самый влиятельный союзник барона в городе. Да и отблагодарить святого отца было нужно, что не говори, а он немалую лепту внес в организацию встречи принца.

— Скажи епископу, что уже послал запрягать карету, — произнёс генерал и отпустил монаха.

Отец Бартоломей, как Волков явился, так представил ему отца Марка, молодого, сразу видно, образованного священника.

— Вот, господин барон, сей человек и будет курировать строительство.

В общем поговорили, ещё раз поглядели эскизы. Храм должен был выйти красивым, и генерал подумал, что тех денег, которые он отложил на строительство, на такую красоту может и не хватить.

«Ладно, ничего, может к концу строительства поп ещё деньжат подкопит».

Поговорили, а потом епископ брата Марка отпустил, но с генералом не закончил.

«Теперь начнёт про адвокатов, про покаяние и причастие».

Но барон ошибался:

— Друг мой, ну, а что про беглянку нашу слышно?

Что отец Бартоломей заведёт этот разговор, Волков не думал, а как завёл, так он решил, что лучше бы уже о упокоенных адвокатах начал.

— Так ничего не слышно, — наконец отвечает он.

— Ничего не слышано или люди ваши ничего найти пока не смогли? — Уточняет епископ.

— Я и не ищу! — говорит генерал, может чуть резче, чем надобно.

— И слава Богу! — тут же произносит священник. — И слава Богу. Вы уж отпустите беглянку, деньги вы добыли, храм поставите, всё утряслось, и вам отягощать себя большим грехом не пришлось.

— Не могу пока, не могу позабыть, — отвечает генерал. — Как вспомню об их предательстве, так кровь приливает. Хоть и виду не показываю.

— Понимаю вас, прекрасно понимаю, — епископ похлопывает его по руке.

«Понимаешь? Как ты можешь понимать?»

Он ещё посидел со святым отцом, и ушел чернее тучи, думая, что всё же лучше бы о исповеди и адвокатах поговорили.

На обратном пути заехал на почту и обнаружил там письмо из Вильбурга. Нужное письмо. Писал ему Луиджи Грандезе, но писал он его на имя Кёршнера, то для тайны. Письмо было коротко, и смысл его был таков: всё, о чём вы просили, я выведал. Знаю о нужном вам человеке то, что вас интересовало. Вернувшись к Кёршнерам, он сел писать Грандезе ответ. Писал, что пусть пока живёт в Вильбурге, а деньги, двадцать талеров, на прокорм семье, пусть через неделю возьмёт у банкира Готфрида, который проживает возле Старых Мельниц, чтобы сказал банкиру, что от Дитмара Кёршнера. Тот банкир был прямым агентом Кёршнера в Вильбурге. Нужно было просто не забыть и предупредить, чтобы родственник написал Готфриду о том записку.

Вообще-то хорошо было бы не терять времени да ехать в Вильбург, решить там задуманное, да вот только сил у генерала не было, больно вымотали его последние недели, а ко всему ему ещё и тут нужно со многими делами разобраться.

Велел Петеру отнести письмо на почту, а едва хотел расслабиться немного до обеда, как пришёл фон Готт и сел без приглашения за стол к нему. Сел и ждёт.

— И что же вам?

— Да, вот хочу домой наведаться. Давно не был, — отвечает оруженосец.

— А ждут вас там? — интересуется генерал.

— Вот съезжу и узнаю, — размышляет фон Готт.

Но у Волкова на сей счёт есть подозрения. Редко этот молодой человек о доме своём речь заводил, и посему Волков произносит:

— Ну, говорите… Вам что, деньги надобны?

— Надобны.

— И сколько?

— Да, хоть… Да хоть монет пятьдесят.

— Пятьдесят? — Волков удивляется. — Вы что, опять задумали что-то? Решили купить ещё одного полудохлого жеребца за огромные деньги в надежде разбогатеть?

— Ой, ну долго вы меня тем конём попрекать ещё будете? — морщится фон Готт.

— Говорите, что вы задумали, зачем вам пятьдесят монет? Только не врите мне, что хотите поехать к старшему брату.

— Ну, может и не к брату, — нехотя соглашается молодой человек.

— А куда? — Но фон Готт не торопится отвечать, он упрям как осёл. Всегда таким был. — Ну! Или не дам вам денег!

— Хочу съездить в Вильбург! — наконец говорит оруженосец.

— Ах вот оно что! — Волков уважительно кивает. — Молодой сеньор решил немного развеяться в столицах. — И тут барон расплывается в улыбке.

— Чего? Ну, чего вы улыбаетесь? — Фон Готту это явно не нравится.

— Уж не решили ли вы наведаться к своему приятелю де Вилькору? — едко интересуется генерал.

— Ой, да ну вас! — Кажется фон Готт обижается на это замечание. — Не хотите дать денег, так не давайте.

— Так не много ли будет пятьдесят монет на обычную поездку? — барону, как раз, в этом случае денег не жаль. Вернее будет жаль, если его оруженосец потратит серебро глупо.

— Я ещё одежду хочу хорошую купить, — говорит оруженосец.

— Ладно, — соглашается генерал. — Я помогу вам с выбором одежды.

— Вы? С выбором одежды? — Фон Готт смотрит на него с сомнением. — Нет уж, увольте.

А вот тут уже барон его не понимает:

— Что? Что вы там бормочите, глупец?

— Говорю вам, что ваша помощь с одеждой мне не надобна, — ехидно замечает молодой человек. Это он говорит с едва скрываемым удовольствием. — Дайте мне просто денег, я сам себе всё куплю.

— Купите? — Волков тоже ехидничает. — Если я вам не помогу с одеждой, то вы явитесь в столицу, как дурень на карнавал.

— Да уж лучше выглядеть карнавальным дураком, чем стариком, как вы, — замечает фон Готт.

— Негодяй! — Только и произносит генерал ему в ответ. Он лезет к себе в кошель, и бросает на стол перед своим оруженосцем два золотых гульдена. Это больше чем пятьдесят талеров. — Убирайтесь отсюда, и чтобы через две недели были при мне.

Фон Готт вскакивает и сгребает золото:

— Две недели мало будет. Там неделя только на дорогу уйдёт.

— Две недели, болван! Две недели! И покупайте одежду здесь, в Вильбурге всё в два раза дороже будет.

— Ладно, ладно, — отвечает оруженосец даже не оборачиваясь.

Но Волков знает, что этот упрямый осёл сделает всё по-своему.

А после обеда, или вернее уже ближе к ужину, явились сначала братья Фейлинги, благодарили его за то, что он Альфреда выдвинул в прокуроры, он сидел с ними, пил вино, а тут является лакей и докладывает:

— Господин барон, к вам сенатор Гумхильд.

Нельзя сказать, что генерал этого не ждал, но всё равно обрадовался:

— Зови, зови…

Пока он многозначительно переглядывался с Фейлингами, в зале появился Гумхильд. И да… У него в руках был свиток.

— Доброго вечера вам, господа, — визитёр кланяется братьям, потом генералу, — добрый вечер вам, господин барон.

— И вам, и вам, дорого вечера, сенатор, — отвечал ему Волков, и указывал на стул рядом с собой, — прошу вас садиться. — И пока лакей ставил на стол бокал для пришедшего, пока наполнял его, барон, играя пальцами, указывает на свиток, — а это, как я полагаю, то, о чём мы говорили с вами?

— Да, — отвечает сенатор, — это именно то, о чём вы меня просили, — он передаёт бумагу генералу.

Тот разворачивает её и находит в ней двенадцать имён, запись сделана аккуратно. Почерк можно назвать красивым.

"Значит всё-таки перебежчик… Не зря, нет, не зря всё-таки умер старый хитрый адвокат Бельдрих. Вон как местным сенаторам его смерть разум прочищает".

И он говорит тогда Гумхильду:

— Правильный выбор, господин сенатор, всегда лучше составлять списки, чем в них оказываться.

— Да, разве с этим поспоришь, — смиренно отвечает генералу сенатор.

Да, показательная казнь гнилого адвоката начинала давать свои плоды, и Волков не сомневался, что это только начало. Он передаёт список Хуго Чёрному: поглядите. Тот быстро всё оценил и говорит:

— Маловато фамилий. Но в общем… Все главные здесь.

— Я благодарен вам, друг мой, — Волков улыбается сенатору. Теперь, после этого списка, весть о котором непременно распространится по всему городу, он был уверен, что сенатору деться больше некуда. И дальше речь пошла о ближайших голосованиях в сенате. И тут Фейлинги были особенно внимательны, очень братьям хотелось прибрать к рукам должность прокурора города. А когда сенатор и братья уже собирались выходить, он отозвал Хуго Чёрного в сторону и говорит ему тихо:

— Хуго, друг мой, вы уж позаботьтесь о том, чтобы об этом списке весь город узнал, и чтобы все так же знали, кто нам этот список составил.

Фриц Ламме явился к ночи, когда баронесса уже переоделась, распустила волосы и сидела за столом, пересказывая мужу события дня. День у неё выдался насыщенным, событий было много. А когда пришёл Сыч, Элеонора Августа одеваться и волосы прятать не стала, чепца под рукой не было, для неё он был одним из слуг, чего перед ним стараться-то? Посему баронесса пошла и легла в кровать.

— Всё сделали, экселенц. Стража было, прибежала…

— И что?

— Да ничего, Нейман с ними поговорил, они и ушли. А Тому Краузе мы разбили морду, руку сломали… В общем без лютости, но телеги с добром отобрали. Они как раз из дома уже добра натаскали. —

Объясняет коннетабль.

— А что за добро? — интересуется Волков.

— Один воз, так всё одёжа, — отвечает Сыч, — хорошая одёжа, господская. Меха всякие, бархаты, четыре сундука полных. Видно, господа бежали, когда про холода не думали, а тут вон они уже через месяц, через два, уже и нагрянут. А второй… так там тазы, да котлы, да кувшины всякие с вёдрами. Для кухни всё… Но тоже хорошее, медное, новое.

Волков кивает: хорошо. И говорит:

— Мне телеги и лошадей. Отгони в Эшбахт, всё остальное подели меж людьми. То поверх обещанной платы пойдёт.

— Угу, — у Сыча вид довольный, видно там и вправду одежда неплохая. — Всё сделаю, экселенц.

— По-честному подели! — настаивает генерал.

— Ну, оно понятно.

— И запомни тех людей, что с тобой были, они вроде в деле хорошо себя показали.

— Хороши, хороши, так этих людей Нейман сам привёл, он их хорошо знает, они из роты его, — поясняет Сыч.

А на следующее утро, хоть баронесса и противилась тому, они всё-таки покинули гостеприимный дом своих родственников, дав тем наконец вздохнуть в своём жилище свободно. Урсула Вильгельмина, его внучатая племянница, вышла провожать семейство барона с Кёршнерами. Провожала и обнимала, обняла она и буйных братьев, и была она так прекрасна, что даже своенравный и задиристый, чурающийся всяких объятий молодой барон Карл Георг, и тот деву приобнял публично, к умилению всех присутствующих. И дед, держа её на руках, вспомнил свою дочь, бежавшую от него вместе с матерью, вспомнил и пообещал внучке в следующий раз привезти ей подарков.

⠀⠀