Божьим промыслом. Кинжалы и вексели

Глава 47

Аббат Иеремия был роста маленького. Казалось, что коричневая, из грубой шерсти сутана ему велика. Был к тому же лыс и голос имел тихий. А ещё он то ли не слыхал о воинственном бароне, то ли не придавал значения его знаменитости. Ни видом, ни голосом отец Иеремия никак не выказывал родителям новоявленного ученика какого-то особого почтения.

— Да-да… Насчёт вашего чада высочайшее благословение было. Помню, — подтвердил он барону и баронессе своё согласие принять Хайнца. — Но хочу сказать вам, господа, сразу. Вздорных и ленивых чад в своём монастыре я не держу, а также, чтобы вы тому не удивлялись потом, тут у нас есть юноши не только из семей честнейших, но и из людей чёрных, — те юноши, что особенно к учению способны.

Супруга сразу после этих слов смотрит на генерала, но тот лишь кивает: что ж, то ваши правила. Он встаёт и протягивает аббату, сидящему за столом, кошелёк, в нем двадцать пять золотых.

— Прошу принять.

А тот без особого интереса принимает подношение и, открыв простой деревянный ларец, кладёт туда кошель, лишь сказав на это короткое:

— Храни вас Бог, господа.

И тогда Элеонора Августа спрашивает у него:

— Можно ли мне посмотреть покои, что будут у моего сына?

— Сие невозможно, добрая госпожа, — твёрдо отвечает ей монах, — жёны в кельи братии и послушников не допускаются.

Волков же настаивать на осмотре келий не стал, он заговорил о другом:

— Кузен Генриха Альберта — граф Мален… Можно ли им как-то быть ближе друг к другу?

— Сие не возбраняется, но у каждого послушника своя келья, — разъясняет родителям аббат, — а для учения группы собираются по способностям… У графа, несмотря на его молодость, способности весьма велики, он ученик отца Варфоломея, а у того ученики весьма старше вашего чада будут. А в личное время… Что же, пусть будут близки, так даже будет лучше. Граф может присматривать за Генрихом Альбертом и быть ему опорой тут.

— Так граф учится среди мальчиков, что старше него? Значит, он в учении хорош?

— Граф Мален среди первого десятка самых способных наших воспитанников, — отвечает ему аббат.

Жена и сам монах того, конечно, не могут увидеть, но тут барона разбирает гордость за своего «племянника».

— А слуга, — вдруг вспоминает баронесса. — Мы привезли с собой слугу…

— Учителя, — поправляет её Волков.

— Где же он будет жить? У него будет своя комната или он будет жить в покоях Хайнца? — продолжает Элеонора Августа.

— Мы сие не поощряем, — замечает ей монах. — Мы приучаем юношей обходиться без слуг.

— Да как же человеку можно обойтись без прислуги? — недоумевает госпожа Эшбахт.

На что настоятель отвечает ей лишь выразительным взглядом.

— Он совсем юн, — говорит тогда отец. — Наверное, он моложе всех мальчиков, что я тут видел.

И тогда монах соглашается:

— Да, так и есть… — он немного думает. — Возможно, я смогу сделать исключение. Но только до следующей весны. Весною мы отпускаем послушников по домам. А как он вернётся, так ему придётся обходиться без слуги или учителя. Братия наши моют кельи учеников, готовят им еду и стирают одежду, того достаточно… Всё иное юноши делают сами.

— О Господи! — лишь и смогла сказать баронесса на это. И снова она была удостоена монахом очередного выразительного взгляда и тут же снова спросила: — Вы сказали, что отпускаете учеников весной по домам. А из монастыря к родителям вы их выпускаете?

— Нет, — почти строго отвечал ей монах. — Или только по особым случаям. Опять же… Говоря о графе Малене, мы допускали к нему графиню, его матушку… Но та слишком уж в слезах своих несдержанна, и после каждого её визита граф становится печален и задумчив. Глух к учению до тех пор, пока не успокоится…

— Можно ли мне увидеть графа? — спрашивает барон.

— Можно ли мне попрощаться с сыном? — интересуется баронесса.

— Разумеется, разумеется, — отвечает им обоим лысый монах.

После всего супруги покинули монастырь, но не уехали сразу, ждали ещё некоторое время графиню и Агнес. Наконец из монастыря женщин выдворили. И едва за ними закрылись двери, Брунхильда принялась рыдать. И Волкову пришлось выйти из кареты, идти к ней и обнимать её, а она была безутешна и, крепко обнимая «братца», приникая к нему, сквозь слёзы говорила:

— Иероним, они отнимают у меня всех моих детей.

Волков же её гладил, но в душе, не показывая вида, злился на неё:

«Так ты же сама рожала детей своих от герцогов без венчания, а для сына вырвала ненужный ему титул… Чего же ты теперь удивляешься тому да рыдаешь?».

Их объятия затягивались, графиня не хотела выпускать «брата», и Агнес пришлось её оттаскивать:

— Тётушка, отпустите дядюшку. Ну отпустите же… Он ещё к вам придёт, а теперь пойдёмте. Пойдёмте…

Насилу усадила Брунхильду в карету и пообещала чете Рабенбургов:

— Я к вам ещё сегодня заеду, к ночи ближе.

На том они и расстались. И когда уже поехали, только тут барон заметил, что и жена его плачет. Хотя он думал, покидая монастырь, что она наконец успокоилась, что ей пришлись по нраву чистота монастыря и строгость его настоятеля. Но нет… Жена есть жена, и ей на роду написано лить слёзы по любому поводу.

Он отвёз жену на постоялый двор, но сам там оставаться не спешил, и тогда супруга интересовалась:

— Вы меня тут покидаете? А сами уезжаете? — видно, женщине сейчас не хотелось оставаться одной.

— С собой вас взять? — спросил у неё барон. — Поедете со мной в литейные цеха?

— Что ещё за литейные цеха? — не понимала его женщина. — К чему они вам?

— Всё для нашего замка, — отвечал ей супруг. — Чтобы дети ваши за лен и титул не волновались.

— А что же я? — жена уже готова была снова рыдать. — Что же мне, одной в трактире сидеть?

— У вас служанки ваши, побраните их за что-нибудь до ужина, а там я уже и вернусь, — предложил ей муж. — А завтра я поеду с вами по лавкам, обещаю.

Литейных мастерских в Ланне было немало, то было для города делом прибыльным, и многие горожане к тому ремеслу так или иначе расположение имели, и им кормились. Располагались те цеха на севере города, при реке, так как нуждались в воде. Вот туда он и отправился. Но прежде заехал на тот клочок земли, что принадлежал ему в Ланне, и взял с собой Якова Рудермаера. Вот с ним и поехал. Мастер сразу рассказал генералу, где тому искать то, что нужно. И они нашли искомое. И военный человек, едва войдя на большой двор литейного дела, сразу был очарован тем, что там увидал. А первым делом взгляд его упал на большое бронзовое орудие. И едва они с Рудермаером подошли к пушке, как рядом с ними появился услужливый приказчик, он кланялся им.

— Здравы будьте, господа, интересуетесь? — он по-хозяйски похлопал орудие по стволу и продолжает: — Полная картауна, — тут же, у орудия, в коробе лежат ядра к нему. А ещё в коробах картечь большая и мелкая. И то всё снаряды размеров ужасных. Большая картечь величиной с грецкие орехи, а малая — так с вишню. А человек продолжает хвалить орудие. И, указывая на ядро, говорит: — Полтора ведра воды веса, и наше орудие кидает его на тысячу шагов.

— М-м… — с уважением произносит генерал. Но тут же продолжает: — И сколько на то, любезный, ты собираешься положить совков пороху, и куда ты собираешься попасть с тысячи-то шагов?

— Куда попасть? — сразу стушевался продавец. — Ну-у… Так в стену какую-нибудь, например.

«В стену. В стену — можно, конечно; только с тысячи шагов ты, болтун, будешь жечь кучи пороха и кидать драгоценные ядра по всей городской стене, а не бить, как надобно, в одно место!».

А Рудермаер запускает руку в ствол картауне, насколько это возможно, и говорит, ощупывая его изнутри:

— Ещё не пристреливалась, но ствол делан хорошо, — и чуть погодя, уже вытащив руку и погладив ею по стволу, продолжает: — Пор нет, раковин не нашёл. Отлита вроде неплохо, — он заглядывает под лафет. — Но это так, на глаз… Нужно как следует всё смотреть.

— Сколько весит? — спрашивает генерал.

— Сто шестьдесят пудов, — отвечает человек, — но то без лафета, с лафетом двести.

«По сухой и ровной дороге тащить, так две упряжи по шесть коней надобно, и это без смены».

Орудие великолепно, его жёлтый блеск, его совершенным образом отлитые узоры, изображение диковинного чудовища, завораживают; у барона возникает желание прикоснуться к металлу, и он снимает перчатку и кладёт руку на бронзу… Вот только ему кажется:

— Лафет слишком лёгок для такого веса.

— Нет-нет, — уверяет его продавец. — Не извольте сомневаться, как раз самое то, что нужно. Дерево крепкое, оси и втулки у колёс прокованы как надо, да и к чему орудию лишняя тяжесть? Чтобы коней надрывать?

В общем-то то верно, тем более что таскать их по полям он не собирался. Этакие картауны генерал намеревался расставить на бастионы своего замка. А там излишняя крепость лафету и колёсам не надобна. При стрельбе не поломается, и того хватит. И тут пришло уже время главного вопроса:

— И сколько же стоит это орудие?

— Это орудие стоит шесть тысяч двести талеров, добрый господин, — отвечает ему продавец, а сам следит за ним, чтобы знать, как покупатель на эту цену ответит. И тот отвечает ему полнейшим изумлением:

— Шесть тысяч двести? Да в своём ли ты уме, братец?

И человек сразу бросается его убеждать:

— Уверяю вас, добрый господин, то цена вполне хорошая; вот, к примеру князь Эссен-Кобернский той неделей заказал четыре таких орудия по этой цене. И был ещё рад.

— Жаль, что я не князь, — резонно замечает Волков. — Я, может быть, тоже радовался бы.

— К тому мы добавим пять дюжин ядер, да ещё и по два короба картечи, — продолжает продавец.

— Уж очень то дорого, — говорит барон. Вообще-то он собирался купить четыре орудия, по одному на каждый угол, на каждый бастион. Теперь же ему было понятно, что придётся обходиться двумя большими пушками, поставить их на северные бастионы, на те, что прикрывают ворота; а на северные балконы, на южные углы, чтобы перекрывать реку… там будет довольно и восьмифутовых кулеврин или длинноствольных шлангов. А пушек с запада он не опасался. Там длинные прибрежные пески, а с песка, как известно, прицельно стрелять невозможно. И потому он пошёл по двору дальше, смотреть орудия помельче. Впрочем, там тоже было чем полюбоваться и что потрогать. А Рудермаер ему и говорит:

— Вы, господин, не огорчайтесь, мы ещё у других пушечки поглядим, тут цехов-то до самой стены ещё, ноги устанут ходить.

А продавец семенит с ними рядом, их разговор слышит и своё вставляет:

— Так цены везде одинаковые, господин, бронза сейчас очень дорога, очень. Олова взять негде, всё с севера, от морей, а путь-то не близок. Теперь вы бронзы дешёвой не сыщете, уж поверьте, всё по одной цене, а вот качество у нас наилучшее, что у металла, что у лафета… Да вы и сами всё видели.

И он не врал. Волков и Рудермаер прошлись по улице, заглянули ещё в два литейных цеха и убедились, что цена у всех почти одна и та же. И никто снижать цену не обещал. Так что первый цех, за счёт подарков ядер и картечи, был ещё и лучший. А оружейник и говорит генералу:

— Видно, всем цехом сговорились. Теперь точно не уступят. Олова-то и вправду в городе нет.

И генерал ничего ему на то не отвечал, а лишь думал, что придётся ему довольствоваться двумя картаунами вместо четырёх. Тем более что у него и своё кое-что имелось.

⠀⠀