Божьим промыслом. Кинжалы и вексели

Глава 28

Утром следующего дня генерал получил два письма. Оба из Вильбурга, оба от женщин. Одно он сам забрал на почте, и было оно от Амалии Цельвиг. А второе…

Едва он поднялся к своим покоям, куда он шёл, чтобы сменить обувь на более мягкую, так услыхал знакомый голос. Он обрадовался и в передней комнате увидал трёх людей: Кляйбера, Биккеля и…

— Кляйбер! А кого это к нам занесло такого прекрасного? Кто это? Это какой-то сумасшедший ландскнехт или рыночный жонглёр к нам пожаловал? — интересуется барон, внимательно разглядывая вновь появившегося человека.

— Храни вас Бог, мой драгоценнейший сеньор! — отвечал ему человек в слишком броской и немного пёстрой одежде.

— Фон Готт, кто надел на вас всё это? Надеюсь, вы его убили?

— Ой, только не начинайте! Не начинайте, чтобы не позориться, — отвечал ему оруженосец. — Вы ничего не понимаете в столичных веяниях.

— Да уж… Тут я и спорить не буду, — Волков разглядывает своего оруженосца с ног до головы, — не понимаю.

— Вы и одеваетесь как старик, — продолжает фон Готт, — а в Вильбурге все уже одеваются так, как я!

— Все? Кто все? Вы имеет в виду бродячих актёров? — но это он просто поддевал своего молодого оруженосца; на самом деле недавно приезжавший принц и его родственничек де Вилькор одеждою не очень сильно отличались от стоявшего перед ним молодого человека, тем более что был он ненамного старше них.

— А вы своим костюмом похожи на тех старичков, что под локоток со слугами являются на бал, чтобы посидеть на стульчике в уголке да поглазеть на декольте юных дам. Да повспоминать те времена, когда их одежда ещё не была побита молью.

— Ладно, — Волков протягивает ему руку. — Я рад вас видеть. Пойдёмте, расскажете, как там Вильбург.

Они посидели некоторое время, выпили вина. Фон Готт рассказывал про столицу, про двор, но без подробностей, сказал, что нашёл Амалию Цельвиг и передал ей золотой, ещё рассказал, что видел при дворе, и передал генералу второе письмо этого дня. И писала ему дочь его заклятого врага, подписав то письмо просто и изысканно: «Клементина». Да. Это была она: Клементина Дениза Сибил фон Сольмс фон Вильбург, распутная дочь обер-прокурора.

Волков, не читая письма, сворачивает его и смотрит на фон Готта.

— Я так понимаю, вы теперь дружны с милашкой Клементиной.

— «Милашка», — оруженосец морщится. — Что за словцо, вы где такое услыхали, не у мужиков ли у своих? — и он повторяет, покачивая головой: — «Милашка».

— Ну, на месте человека, одетого в костюм Арлекина, я бы не сильно умничал, — замечает ему генерал и продолжает: — Так что, вы теперь дружны с Клементиной?

— Мы с нею виделись при дворе, — нейтрально замечает фон Готт.

— М-м… Виделись, значит, — иронично произносит Волков и посмеивается. — Когда её папаша узнает, с кем она «видится при дворе», он лишит её поместья.

— Ничего он её не лишит, — уверенно отвечает ему оруженосец, — её поместье, Шеслиц, к ней перешло по материнской линии, это поместье принадлежало не Малендорфам, а её матери, а мать её из фамилии графов Хольдбахеров.

— О, — удивляется барон, — с каких же это пор вы стали разбираться в матримониальных наследованиях? Фон Готт, скажите честно, вы случайно там, в столицах, не стали адвокатом?

— Ах, бросьте вы… — говорит оруженосец, — Только приехал, а от вас столько оскорблений уже… Пойду я поем лучше, а то я ел на заре, а уже полдень. А вы своему человеку даже еды не предложите.

— Идите, конечно, поешьте уже… — говорит ему Волков и принимается за письма.

И начинает он с письма очаровательной Амалии.

«Ах, барон, здравы будьте, молюсь за вас. Что тут началось при дворе, когда все узнали, что вы напали на Фринланд, что тамошних людей торговых пограбили! Что тут только не болтали. Многие говорили, что теперь будет с Ланном война. А иные говорили, что герцог вас выдаст архиепископу. А ещё некоторые болтали, что вас ждёт плаха. Особенно епископ наш о том болтал. Поминал вас в проповедях: говорил, что вы нечестивы и что вы вечный раубриттер, и то от вас никуда не денется. И что вы доведёте всю землю до очередной войны из-за вашей алчности. И этим народ пугал. И ведь не поленился. Мне сказывали, что он уже давно сам к воскресным мессам не ходит, на хвори пеняя, а тут, как о вас пошла речь, так расстарался, пошёл на кафедру и голосил там о вас. Обещал вам кары и земные, и небесные.

И несколько дней о том лишь во дворце и говорили, думали, что Его Высочество вас к себе призовёт на суд. Но ничего… Дни шли, а наш сеньор был таков, как и всегда. Говорят, что он ни о чём более и слышать не хочет, как о марьяже с Винцлау. Посему вы и делаете всё, что вам заблагорассудится, ничем неустрашимы. Но злые люди говорят, что то всё до поры до времени, что будет и на вас управа. Но пока — нет. Герцогу не до ваших проделок.

Скажу вам, что он со своей подругой сердечной всё больше в разладах, говорят, что ей уже скоро отставка будет. А кто её место займёт, на то кого только не прочат. Но доподлинно никто, конечно, не знает. Всё болтают о том и болтают только лишь. А вчера он опять у неё ужинал и там, в её крыле, и остался на ночь. Так что с этим ничего пока не понятно. Говорят ещё, что фестивали в честь урожая уже скоро будут, а бала всё не готовят. Говорят, казначей, дружок ваш, сеньору нашему сказал, что денег в казне на то нет, все деньги ушли на свадебное посольство, и ещё много на то всё уйдёт».

Она ещё писала всякое, и про то, что желает его видеть, что не забывает о нём и ждет его, что «ворота её для него раскрыты», хоть она теперь женщина замужняя. Но в этот раз всё это женское, после описания деяний епископа и пересказа дворцовых сплетен интересовало барона не сильно. Не ко времени все эти приглашения и намёки были. Он тут задумался и просидел так некоторое время. В принципе, Волков предполагал, что в Вильбурге его поход будет принят неоднозначно, что его злопыхатели поднимут крик, но с герцогом то дельце во Фринланде он оговорил заранее. К тому же, пока ещё свадьба между графом Сигизмундом и маркграфиней Оливией не сыграна, вряд ли курфюрст решится с ним ссориться. Это ему было понятно. Уж больно важен сейчас для всех замыслов его сеньора был южный его край, в котором первым лицом был уже не первый год Волков.

И тогда, отложив письмо от Амалии, барон берёт письмо, как он полагал, более важное. То, что прислала ему благородная и распутная Клементина фон Сольмс.

«Дорогой барон, приветствую вас, думаю, и без меня вам скажут, что последнюю неделю в городе разговоры только о вас и ваших проделках. Скажу, что есть люди, и вы их знаете, что желают вам зла, — она несомненно имела в виду своего папашу, обер-прокурора, — что тщились завести против вас дело, да герцог на всё то смотрел весьма сквозь пальцы. Говорят, что склоки насчёт вас ему наскучили, что приводило тех людей в недоумение. Они прилюдно задавались вопросом: что вам надобно ещё совершить, какое преступление, чтобы принц на вас наконец разгневался. А прошлого дня, до ужина, ворвались к нам в дом, стае голодного воронья подобны, родственнички наши. Да-да, те самые, что вы подумали, был тут и Исидор Раух, и снова явился Каспар Фреккенфельд фон Раух, и Ульберты были, и кто-то от Гейзенбергов, и этот несносный и прилипчивый Отто Займлер. Целая делегация из ваших мест. Несть им числа! И все кричали в кабинете у отца так, что прислуга пугалась. Чуть одежду и волосы на себе не рвали. И опять они были из-за вас, мой человек мне сказывал, что они перепуганы и огорчены. Говорили, что вы приводите графство в полное разорение, всё для себя забирая. Дескать, принц в город приехал — и не к ним пошёл, к родственникам, а пошёл к раубриттеру без роду и племени. Дескать, с вами дружбу водил, а не с ними, не с родственниками. Оттого они особенно на вас злы и не понимают, как такое возможно! Вы же притеснитель всех честных людей в графстве, — „Честных людей!“. Тут, признаться, генерал прервал чтение, чтобы хоть немного успокоить зарождающуюся ярость. Вздохнул, выпил остатки вина из стакана и продолжил: — И долго с отцом они говорили. Но отец их на этот раз ничем не порадовал. Сказал, дескать, ждите, ждите, пока свадьба устроится, до неё герцог про вас и про Эшбахта ничего слышать не желает. Устал от ваших склок. Да и молодой герцог к вам, как выяснилось, расположен… — „ну вот, не зря я старался, на обеды к нему ходил да встречи устраивал“. Но, как выяснилось, успокаивался барон рановато. — … и тогда отец сказал им: идите к тому самому Франциску, что вам знаком… — „К Франциску… Конечно, Клементина имеет в виду того Франциска Гуту, что устраивал нападение на Брунхильду и графа“. Волков запрокидывает голову к потолку: Господи, когда же всё это закончится? И, посидев так немного и поняв, что никогда, снова начинает читать: — он вам знаком. И человек мой, что был при том разговоре, сказывал, что они к нему собрались идти. Уж и не знаю, что затеют на этот раз! А вам я добра всего желаю, а как будете в Вильбурге, ко мне будьте непременно, матушка моя с вами желает познакомиться. И хорошо, что вы ко мне прислали своего человека, он хоть груб и глуп, да с ним я письмо это передавать не побоялась. За вас и ваше семейство прошу Матерь божью. На том и кланяюсь. Клементина».

Почерком письмо писано разным, словно дева не за раз его написала. То бралась за перо, то писать прекращала, то снова бралась.

«… прислали своего человека? — никого он не посылал, фон Готт сам в столицу поехал, — нужно будет его расспросить подробнее об этом его отпуске».

Но в общем письма эти веселья ему не добавили. Сидел он теперь мрачный и думал о том, что правильно сделал, что нанял Грандезе и отправил его в столицу. Да, это была его заслуга, его предусмотрительность.

«Как в воду глядел, знал, что пригодится».

Но вот в случае с Клементиной сидел теперь барон и благодарил провидение за то, что согласился идти с принцем на ужин и что не стал отвергать распутную девицу, а завёл с нею дружбу. Вон оно как всё хорошо получилась.

«Вообще женщины очень полезны бывают, — хоть ту же Брунхильду возьми, сколько раз она ему помогала… А Агнес? А теперь вот и Клементина! — А ещё они бывают очень приятны».

Может, за то и терпел он их глупости, дурные нравы, терпел их траты, терпел их всю жизнь. Словно Господь его в том вёл. И теперь всё возвращалось ему сторицей.

⠀⠀