Божьим промыслом. Кинжалы и вексели

Глава 33

Никого из близких старого Гейзенберга в замке не было. Жена его, как выяснилось, давно умерла, а сыновья и дочери, кроме старшего, нашли уже своё жилище. Старший же уже с середины лета не появлялся в замке.

«И где же он, интересно, живёт? Уж не с разбойником ли Ульбертом слоняется по болотам?».

А ещё генерала поразила бедность того человека, что ещё недавно был первым в фамилии. В подвалах вина было немного, да и то плохое, денег в казне Вайзен нашёл всего сто семнадцать монет. Лошадей под верховую езду в конюшнях поместья всего две, да и те не первой стати. У Волкова, например, было два десятка первостатейных коней и кобылок. Он их сам отбирал, стараясь при том экономить. А уже из приобретённых он потихонечку, времени на это дело ему не хватало, выводил себе приличный табун. Заготовку для будущей породы. Но у Хуберта Гейзенберга и близко к тому ничего не было. Какой там табун?! Мерины тягловые да коньки крестьянские. И хлеба у него было лишь на прокорм дворни, и свиней мало, и коров — всего в недостатке. Да, ему не врали, когда говорили, что Гейзенберги — семейство нищее.

«Потому и самое злое из всех Маленов».

Уже к вечеру генерал разрешил забить пару свиней, чтобы у его людей был хоть кусок мяса на ужин. Всё остальное он велел Вайзену описать. Ещё распорядился послать за попом в ближайшую церковь, чтобы похоронить старика Хуберта, который так и лежал невдалеке от ворот, накрытый рогожей. А к следующему полудню, похоронив старика, барон и его люди из замка Гейзен ушли. Волков ехал обратно в карете, причём перед тем спросив у Гюнтера какого-нибудь снадобья, так как бок ещё болел, теперь он из красного уже стал синим. Но генерал был доволен уже тем, что пуля рёбер не сломала. И вот так, морщась на ухабах, он ехал и разговаривал с сыном, и разговор тот был лёгок:

— И что же, господин барон, как вам война показалась?

— Весело, батюшка, — отвечал сын ему в тон.

— Весело? Веселее, чем учёба?

— Ой, ну уж вы сравнили, конечно война веселее.

— А что же вам показалось весёлым?

— Как пушка стреляет, — сразу отвечал Карл Георг.

— Как пушка стреляет, — кивал отец, ну то было ему понятно. — А ещё что вам запомнилось?

— Как фон Готт человеку голову срубил! — отвечал сын почти сразу.

Отец кивает: понятно.

Так и было, Сыч людишек в Эшбахте только вешал, так как среди ворья благородные не водились или сердобольный фон Готт на них никак не попадал.

Следующим утром товарищ прокурора был у него, и не просто был, а удостоился чести сидеть с бароном за завтраком, во время которого они разговаривали о делах.

— Написали уже отчёт для прокурора? — интересовался генерал.

— Пишу уже, — отвечал Филипп Вайзен.

— Обязательно укажите, что Гейзенберг был груб и бранился, допускать вас в замок не желал, что стрелял в вас из мушкета.

— Всё то непременно запишу, — кивал товарищ прокурора.

— Ещё что думаете писать?

— Больше всего буду писать про то, что в замке бывал дружок Ульберта фон Фрустен. Был совсем недавно, жид Лоэб про то не соврал, то дворня Гейзенберга показала. И что сам Ульберт Вепрь гостил в замке в начале лета едва ли не месяц.

Волков кивает: да, да. Именно про то и пишите. И так как этот человек нравился ему всё больше, он жаловал его ещё двумя золотыми.

— Премного благодарен вам, господин почётный маршал, — Вайзен деньги принимал и кланялся Волкову. Но тот к поклонам равнодушен.

— То вам не только награда, но и аванс. Вы уж как с отчётом для прокурора закончите, просите у него права и к следующему делу приступить.

— И что у нас за следующее дело? — интересуется Вайзен.

— Не помню я, кто там в списке Гумхильда вторым следует, — говорит тогда Волков.

— Семейство Сушерингов, Олаф Сушеринг и Иоганн Сушеринг и их иные братья, — сразу вспоминает товарищ прокурора.

— Вот и прекрасно, — продолжает генерал. — Пусть прокурор зовёт их к себе, пусть спрашивает… — он не договаривает. И за него продолжает Вайзен: — Спрашивает насчёт Вепря.

— Да, — соглашается генерал. — Спрашивает их, и главное — спрашивает их слуг, — и напоминает, подняв палец, — и слуг спрашивать особенно… Особенно.

— Я понял, господин почётный маршал, — заверяет его помощник прокурора. — Всё так и буду делать.

Но прежде чем он уходит, генерал его ещё раз напутствует:

— Спокойно и методично, и всё записывая и упирая больше на слуг.

Вайзен молча кланяется: конечно, господин почётный маршал.

Теперь он подумывал уничтожить ротмистра Вильдера. Он не собирался прощать ему того, что тот прилюдно осмеливался ему перечить, ещё и об уговорах каких-то рассуждать, вместо того чтобы выполнять сказанное. И уже послал человека, чтобы тот договорился с консулом Малена о встрече. А пока занимался последними подсчётами своих оставшихся долгов и приходил к выводу, что дела его в общем-то — с учётом золота Лоэба и олова, сложенного где-то на пирсах в кантоне Брегген, — идут не так чтобы и плохо. А если цены на надобный повсюду металл и ещё вырастут…

И тут приходит от Кёршнера писарь и сообщает, что из Вильбурга на его имя пришло письмо от человека, которого Дитмар и не знает даже. Волков протягивает руку: давай сюда письмо.

Барон знал, от кого оно. То ему писал Грандезе. Они оба разумно полагали, что в письма на имя Эшбахта или Рабенбурга, что проходят через столичного почтмейстера, могут заглядывать очень любопытные и не очень доброжелательные глаза. Посему важные письма Грандезе отправлял на имя Кёршнера. Видно, это послание было не из заурядных.

«Храни вас Бог, господин. Пишу вам сообщить, что вокруг персоны, за коей мне велено приглядывать, наступила истинная суета после многого спокойствия. Не далее как пятого дня у него были люди, что приехали в Вильбург из земель южных, — „Пятого дня“… Генерал понимает глаза от письма и прикидывает: „да плюс ещё один день, да четыре дня идёт почта…“. Да, всё складывалось точно. И он продолжал чтение: — Те люди в деятельности своей настойчивы и сначала имели сношения с лицом самым высокопоставленным. О том мне сказывал верный человек. Тот верный человек, наш друг из дома лица высокопоставленного, говаривал, что сии господа прибыли в столицу по делу, касаемому вас, господин. — „Он уже завёл нам друга в доме высокопоставленного лица?! Молодец Луиджи!“. — И намерения их дурны. И то высокопоставленное лицо, само от того дела отговорившись, советовало прибывшим людям сноситься с тем человеком, что вас интересовал с самого начала, — казалось бы, какая-то галиматья, писанная дурным почерком и со многими описками. Кто бы только взялся во всём этом разбираться… кроме Волкова, разумеется. Он-то всё понимал отлично: и что это за люди из южных провинций, и что это за высокопоставленное лицо, и кто то лицо, которое посещали прибывшие с юга. Посему он продолжил внимательно читать написанное. — А больше того, лица прибывшие проявляли истинную неуёмность и пытались попасть на приём к лицу наипервейшему, но у того для них времени не нашлось, а вот лицо духовное приняло их по первому их желанию. И как мне стало известно, принимало оно их уже дважды, — и вот тут… вот тут ему уже стало неспокойно. Письмо (способом доставки) и так его потревожило, а тут уже он стал волноваться всерьёз, потому как картина, что описывал Грандезе, складывалась очень неприятная. — Я буду следить за этими господами и далее, но, как сказывал мне верный человек из дома лица высокопоставленного, дело затевается серьёзное, и лицо духовное в том благословляет приехавших и знакомого вам человека. Ежели вы желаете, чтобы я продолжил за делом этим наблюдать и далее, так к тому надобно ещё содержания, ибо то, что мне выдано вами, я уже растратил полностью. Преданный вам, Луиджи».

⠀⠀