Божьим промыслом. Кинжалы и вексели

Глава 22

Следующим днём, уже совсем после обеда, был к нему курьер от родственника. Кёршнер писал, что банкир Остен к нему заезжал, привёз мешок серебра. Тысячу монет. И при том был очень любезен. А ещё — и это, судя по письму, немало подивило Дитмара — приходил к нему Аарон Лоэб, арендатор, «говорил поначалу ни о чём, о пустом, поначалу всё больше о кожах, что он желает мне продать, как уже бывало, а потом и спросил, можно ли ему с вами, дорогой родственник, повидаться, могу ли я то для него устроить. Говорил, что у него для вас есть важная весть. А когда я о том сказал нашему другу Хуго Чёрному, так он посмеялся и сказал, что жид этот жадный зашевелился, потому как в списке Гумхильда он стоит номером первым. Он про то, видно, узнал, отчего у него произошла сильная изжога. Что у него к вам за дело, оно всем понятно. Но что он вам за то может предложить, ни мне, ни Фейлингу неизвестно. Думаем, что деньги. Если пожелаете, я ему напишу, что вы его в своей земле примете, пусть к вам едет; или чтобы пришёл, когда вы у меня будете. А могу и сказать, что вам, Рыцарю Божьему, с жидами знаться претит. О том, дорогой родственник, прошу вас мне писать».

Лоэб. Генерал слышал эту фамилию, но мало ли людишек вокруг Маленов крутилось. Разве всех вспомнишь? Кёршнер звал его арендатором. Странно, что не банкиром или менялой. Волков подумал-подумал и решил повидаться с Лоэбом этим. Раз он один из ближайших людей Маленов, да ещё и жид, рассуждал барон, то деньжата у него водиться должны. А пара-тройка тысяч серебряных монет, изъятых из лап жида и пущенных на доведение до ума его замка, — дело вполне себе богоугодное. А раз так, то чего же Рыцарю Божьему не пообщаться с жидом? Да и чего же откладывать? Раз можно добыть немного денег, так надо добывать.

Он видит девку из кухни и приказывает ей:

— Сбегай посмотри, где там Гюнтер. И бегом давай. Я тороплюсь, — барон спешит, нужно попасть в город до заката, пока ворота не заперты, а на дворе-то уже осень, темнеет-то всё раньше.

Вскоре слуга является к нему, неся ларь с лекарствами. Он ставит ларь на стол и готов уже открыть его, но барон машет рукой: нет нужды, — и говорит:

— Собирайся, едем в Мален.

— Сейчас? — только и спрашивает слуга.

— Немедля, вели карету запрягать, Кляйбера ко мне, а ещё… — Гюнтер останавливается, ждёт, пока Волков решится, и тот наконец решается: — Скажи баронессе, что барон едет со мной.

Это хорошо, что он нанял второго слугу. Молодой Петер, помимо всего остального, будет ещё присматривать за старшим сыном.

— Сказать баронессе, что молодой барон едет с вами? — кажется, Гюнтер не столько уточняет, сколько удивляется. На что генерал отвечает только взглядом выразительным: тебе что-то непонятно? Опытному слуге всё теперь понятно, и он идёт исполнять веленное.

Фон Готт уехал в столицу развеяться, посему, помимо Кляйбера, генерал взял с собой кавалериста Биккеля, сына того самого сержанта из старых, что сгинул в замке колдунов. Волков давно хотел его приблизить: парень, кажется, был толковый, и ещё он хотел показать всем, что дети погибших в его делах людей им не брошены и смогут себя проявить при нём, если на то будет у них порыв душевный. С ним генерал взял ещё трёх опытных людей. Он даже подумывал о Хенрике. Тот после увечья своего уже оправился, но, как узнал Волков, бывший его оруженосец вскорости женится и готовится к свадьбе, домишко обустраивает, посему трогать его не стал. Взял четырёх кавалеристов с Биккелем вместе. Дорого, конечно, кавалеристы народ недешёвый, но лучше, если при тебе будет несколько надёжных людей при оружии и доспехе, когда с тобой хочет встретиться кто-то из первых приближённых Раухов и Ульбертов.

Баронесса, конечно, засы́пала его вопросами, мол, куда он собирается с чадом её ненаглядным, может, он её возьмёт, но генерал жену не взял.

— У вас три сына, останьтесь с двумя, тем более что один из них младенец, а второй ещё нездоров; с вашим первым ничего дурного, я надеюсь, не случится.

Супруге на это и возразить было нечего.

Средний и вправду был ещё не совсем здоров. Хотя Хайнц передвигался по дому и двору уже весьма бодро, но его лоб и переносицу стягивали чёрные нити швов, и рана поверху мазалась зловонной коричневой мазью, которую выдал доктор Брандт в лечение и которая не смывалась ни водой, ни мылом, за что старший брат тут же стал звать его рябым вонючкой, что очень огорчало среднего. В общем, у баронессы дела дома были, а супруг посему поехал в город без неё.

Молодой барон сидел насупившись в карете. Батюшка за тот случай в конюшне устроил ему хорошую выволочку, и Карл Георг не сомневался, что, случись надобность, отец миндальничать с ним снова не будет, а потому мальчик был смирен. И только глядел в окно и соглашался, когда отец ему что-то говорил.

— Приедем к Кёршнерам, чтобы от вас ни единого крика не было, никаких склок, и слуг не трогать. Слышите меня?

— Да, батюшка, — бурчит молодой барон.

— Господину Кёршнеру чтобы кланялись, госпоже Кларе целовали персты.

— Да, батюшка.

— Сестрицу Урсулу не донимайте. Что вы к ней лезете вечно со своими играми? Она дева, она не должна избивать слуг. И бегать с вами по лестницам не должна. И котов мучать.

— Да, батюшка, но она так мила… Я люблю с ней играть.

— Она только вот не очень любит играть с вами.

— А вот и неправда ваша, она любит играть со мной, она говорила мне, что ждёт моих визитов. И что мне рада. Сама говорила, — не соглашается с бароном сын. В который раз уже перечит ему прямо в глаза.

— Всё, — ещё суровее становится от того отец. — Игры ваши закончились, как и глупое ваше детство. Пора взрослеть, вам уже без малого семь лет. Скоро вы будете опоясаны мечом и сажены на коня. И будете отныне при мне.

— И на войнах при вас? — сын смотрит на генерала.

— И на войнах при мне, — сурово отвечает отец.

Все, все знали, что барон Рабенбург просто так не говорит, слов не ветер не кидает. Уже после завтрака, который сын стойко выдержал за столом до самого конца, генерал просил Кёршнера написать Лоэбу-арендатору, что он в городе и готов его выслушать, после чего выехал в город вместе с сыном и прибыл в одну оружейную мастерскую, которую приметил давно. Хозяином мастерской был человек с созвучной делу фамилией Шмидт, он являлся не последним членом гильдии оружейников и, как и все мастера, в своём ремесле имел деньжата. Кузнец вышел к ним сам, едва ему передали, что карета Эшбахта заехала в его цех.

Он кланялся барону-старшему и даже помог барону-младшему выйти из кареты.

— Доброго дня, господа, доброго дня.

— И вам доброго дня, мастер, — отвечал ему Волков. Юный барон тоже здоровался, как и отец: — Доброго дня, мастер.

— Прошу вас, господа, — говорил Шмидт, предлагая господам пройти дальше по цеху. Он чувствовал, что один из самых важных сеньоров в округе прибыл к нему не зря.

— Я заходил к вам однажды и приметил тогда, что у вас есть всякие вещи для молодых людей, — продолжал генерал. Он и вправду давно приметил эту кузницу; в отличие от многих других, у Шмидта были собраны хорошие кузнецы разных железных дел. Иные кузни брались делать что-то одно, к примеру шлемы, кирасы и наплечники, потому как мастер набил руку на работе с листом и ничего иного, кроме как гнуть да клепать лист, не делает, хотя в этом и преуспевает. Но Шмидт делал неплохо многое — хоть кольчуги, хоть алебарды, даже за мечи не боялся браться.

— Господин молодой барон готовится воссесть на коня? Время пришло, значит? — интересуется кузнец и ободряюще кивает Карлу Георгу, который на него и не смотрит, а смотрит с любопытством на всё, что вокруг. Глаза широко раскрыты от интереса.

— Да, пришло, — соглашается отец. — Так что покажите нам достойные вещи.

— Есть у меня достойные, есть, всегда то делаем для молодых сеньоров, — соглашается кузнец и ведет их мимо горнов, в которых крепкие люди в кожаных фартуках и рукавицах раздувают мехами огни, мимо звенящих наковален. — Больше я делаю на заказ, но ежели надобно вам, то я покажу, что уже есть.

Они проходят мимо корзин с углём и полос железа, сложенных у стены, и, странное дело, замечая корзины и полосы, генерал чувствует какое-то подобие удовлетворения, думая: корзины с углём точно им Бруно поставляет, и полоса из моих речных кузниц. Эта простая сопричастность к нелёгкому оружейному делу почему-то тешит барона. А тем временем они заходят в светлое помещение, что выходит большими окнами на улицу. Там у кузнеца выставлены его произведения. Нет, не товары, а именно произведения. Отличные кирасы, пузатые и с гребнем усиления через центр, как раз по последней доспешной моде. Блестящие наполированные шлемы. Генерал не удержался и взял один такой, то был отличный салад с длинным назатыльником. Перчатки, рукавицы, клевцы, алебарды, топоры, — всё это было разложено вдоль стен на верстаках, покрытых чистым холстом. Ему хотелось поглядеть кое-что новое. Оружейное дело и дело доспешное — первые дела, в которых всякое новое рождается каждый год. Генерал кладёт шлем и берёт клевец.

Отличное орудие. Не лёгкое и не тяжёлое, как раз по руке, два шипа четырёхгранных, на торце и на рубиле, оба хорошо закалены. Никакому шлему кривой шип не сдержать, если такой вдруг как следует попадёт. Тут хватит силы одной мужской руки. Да, хороший клевец. Купил бы фон Готту, да тот любит подлиннее и чтобы на деревянном древке. Таким сподручнее издалека доставать. Волков замечает взгляд сына, ему тут всё тоже интересно. И это радует отца. А мастер уже стоит у вешалок, на которых развешаны доспехи разные.

— Вот, господин почётный маршал.

Волков кладёт клевец и, положив руку на плечо сыну, подводит его к бревну с перекладинами, а там…

На вешалке висит великолепная маленькая стёганка, пошитая в стиле гамбезон, то есть приталенная, хоть и без пояса. А удивительна она была потому, что левая её часть была алого цвета, а правая чёрного, красивые застёжки, подвороты на рукавах, и ко всему прочему она была понизу пошита серебром, узором искусным и замысловатым.

— Изволите ли примерить, господин барон? — интересуется Шмидт.

Карл Георг очарован вещицей, он даже трогает её рукой. Гладит и, взглянув на отца, улыбается:

— Да, изволю.

Тут появляется человек нестарый, в хорошей одежде, — видно, приказчик, — он сразу кидается к господам и, поклонившись, начинает помогать молодому барону снять его куртку и после надеть гамбезон, потом застегнуть застёжки.

Стёганка заметно велика Карлу Георгу, она, видно, на мальчика лет десяти, но… Юный барон стоит, поглаживая одежду, и потом восторженно смотрит на отца: батюшка, вы тоже видите, как она хороша? Волков улыбается: конечно, он видит. А Шмидт и говорит:

— Велика, конечно, но сынок ваш крупный для семи лет, — и тут он уточняет: — Ему же семь?

— Почти, — кивает генерал.

— Ну вот, ну вот, — продолжает мастер, — по росту ему покупать, так она и до весны ему мала станет. А эту он пару лет проносит.

Волков согласен.

— Барон, вам нравится стёганка?

Конечно, нравится, сын улыбается и смотрит на него:

— Да, батюшка.

А дальше им показывали небольшую кольчужку, маленький красивый шлем, пояс с мечом, настоящие сапоги кавалерийские, вернее господские, дорогие, из хорошей кожи, как раз под шоссы, почти такие же, как носил сам генерал. А ещё стёганые рукавички с верхом, покрытым кольчугой, как раз под детскую ручку. Карлу Георгу надели подшлемник, а сверху шлем, он тоже был чуть великоват молодому барину.

— Ну и как вам?

— Плохо видно, — отвечает сын, латной рукавицей поправляя шлем так, чтобы прорези были напротив глаз.

— Поправляйте и привыкайте, в кавалерийском шлеме при закрытом забрале ещё и дышать нечем, — смеётся отец.

Осмотр и примерка были долгими, поэтому кузнец сам принёс барону стул, на который он и уселся. После чего осмотр всего был продолжен.

Кроме маленького меча, он просил показать сыну ещё и кинжал в красивых ножнах. Вещь вовсе не шуточная. Это было настоящее оружие, острое и опасное, только под детскую руку.

«Ничего, пусть привыкает к оружию. Пусть знает, что оно опасно».

А ещё они поглядели небольшое копьецо для пехотного боя и маленькую копию настоящего турнирного щита. И всё это, и оружие, и доспех, было ничем не хуже настоящих доспехов и оружия для взрослых бойцов. Только маленькое и… более красивое.

— Посчитайте нам, — говорит наконец барон.

И тогда приказчик и говорит с осторожностью:

— Двести семнадцать талеров, господин почётный маршал, — при том он покосился на Шмидта: не сильно ли я замахнулся?

Генерал сие заметил, но в этот раз не стал ни удивляться, ни торговаться.

— Пусть всё отвезут к Кёршнеру в дом. Там я с вами и рассчитаюсь, — у него не было при себе столько серебра. А золото он отдавать не хотел.

— Как вам будет угодно, — кланялись и кузнец, и приказчик.

— Батюшка, а можно я поеду в этом? — просит его сын, он не хочет снимать стёганку, хотя за время всех примерок уже изрядно вспотел.

— Конечно, — отвечал отец.

⠀⠀