Божьим промыслом. Кинжалы и вексели

Глава 29

Вернулись Мильке и Хенрик и стали ему рассказывать, как обстоит дело с замком Гейзен.

— Ну, не вашему чета, — начал было прапорщик, на что Мильке засмеялся:

— Да то можно ли сравнивать?! — он качает головой. — Гейзен — старьё, сырое да гнилое, кладка сыплется, ворота зелёные от мха, рва давно нет, вся сила того замка в том, что дорога к нему тянется вдоль болота, мокрая вся; если полукартауну тянуть, так две шестёрки коней надо брать. Иначе долго будет.

— Кого-нибудь из замка взяли? — интересуется генерал.

— Взяли, — отвечает Хенрик. — Истопника, он поехал дрова на зиму готовить, мы его и взяли. С телегой. Да только он бестолковый оказался. Он с нами, желаете поглядеть?

— Зачем мне бестолкового глядеть? — отвечает генерал. — Он хоть что дельное сказал?

— Сказал, что при старом Хуберте в замке пять добрых людей всё время, но из местных лишь два, троих остальных истопник имён не знает. Но они в замке недавно. Ну и из дворни ещё некоторые…

— Значит, фон Фрустен в замке? — оживился генерал.

— Был, — Мильке качает головой, — но уехал, его истопник знает, он не первый раз был в поместье, уехал неделю как. А вот самого Вепря давно в замке не было, с начала лета.

— Значит, он тоже там бывал, — произносит барон.

— Ну а где ему бывать, как не у родни отсиживаться, — говорит Хенрик.

Это, конечно, было не то, что он хотел слышать, жаль, что ни фон Фрустена, ни Вепря в замке Гейзен не было, но по большому счёту это ничего не меняло. И он тогда говорит Мильке:

— Капитан, пошлите кого-нибудь в Эшбахт к Дорфусу, у него всё уже должно быть готово. Пусть выдвигается без промедления. Не забудьте напомнить Хаазе, чтобы для орудия взял две упряжки лошадей.

— Как пожелаете, господин генерал, — говорит Мильке и уточняет: — Значит, истопника пока не отпускаем?

— Нет, а то предупредит Гейзенберга. Впрочем, тот и так уже предупреждён его пропажей… — размышляет Волков и продолжает: — С нами туда поедет.

Филипп Вайзен ему сразу понравился. Вернее, пришёлся к той роли, которую Волков ему отводил. Это был высокий и грузный человек в хорошей одежде с претензией на богатство. Вот только кружева под подбородком застираны и кое-где рваны. Был он немолод, тридцать пять ему уже точно исполнилось, и носил он некрасивые усы.

«Господи, да кто сейчас носит усы, кроме кавалерийских офицеров?».

Сначала генерал был к нему насторожён.

— Господин Вайзен, — барон поманил его рукой к столу, за которым сидел с бумажными делами, так как отвечал на письма дам из столицы. — Прошу вас сюда, ко мне.

И Вайзен, кланяясь едва ли не через шаг, пошёл к нему:

— Благодарю вас, господин почётный маршал, благодарю.

Волков же по привычке своей переворачивает письмо, которое он писал Клементине фон Сольмс, чистым кверху и после протягивает руку визитёру, не вставая из кресла:

— Прошу вас садиться. Вас можно поздравить с должностью, господин товарищ прокурора, — Волков улыбается.

— Да, да… Можно. Благодарю вас, господин почётный маршал, благодарю, — Вайзен садится на край стула.

— А что это у вас за бумага там? — интересуется генерал.

Вайзен тут же привстаёт и поясняет:

— Протокол допроса жида Лоэба, господин почётный маршал, — он протягивает бумаги генералу. — Вот, как вы просили.

Волков берёт, но даже и не глядит в них, кладёт подле себя.

— Так что показал жид?

— Он показал, что в тот день, — Вайзен указывает пальцем на бумаги, — число там указано, видел разбойника фон Фрустена, того, что состоял в банде Ульберта, в поместье Гейзен.

— Он дал показания без сопротивления?

— Да как же. Артачился. Причитал, на вас ссылался. Дескать, с вами у него всё договорено. Но потом, как понял… то согласился. И всё подписал.

— Всё разрешилось ласкою?

— До кнутов дело не дошло. Не дошло, — уверил генерала товарищ прокурора. — А как подписал, так и был отпущен тут же, как вы и желали.

Волков кивает: хорошо, хорошо; и начинает:

— Друг мой, волею моего сеньора, Его Высочества курфюрста Ребенрее, я должен изловить разбойника Вепря и передать его в руки правосудия высшего, то есть столичного. Вы готовы мне в том содействовать?

Тут Вайзен надул щёки и потом сказал:

— Я всем сердцем, господин почётный маршал, всем сердцем, вы только скажите, что мне делать. Только дайте где проявить себя, я уж вас не подведу.

И тут генерал понял, что это как раз тот, кто ему и нужен. Но на всякий случай он уточняет:

— Вы знаете, что есть список подозреваемых в содействии разбойнику?

— Список сенатора Гумхильда, о нём все в городе знают, — отвечает товарищ прокурора.

«Все в городе знают… Это хорошо».

— Этих людей из списка нужно будет опросить; возможно, придётся произвести осмотр их имущества, — продолжает барон, — для поиска уворованного Ульбертом.

— Угу, угу, — кивает визитёр. — Понимаю.

— У вас есть помощник?

— Мне полагается писарь, — заявляет Вайзен. — Как только город выделит деньги, сразу найду себе.

— Нет, — не соглашается Волков. — Не ждите денег от города, ищите прежде. Ищите хорошего, расторопного и толкового. Пока город раскошелится, уже время пройдёт. Как найдёте, скажете, я вам денег на то дам.

— Сегодня же буду искать, — обещает ему посетитель. — У меня есть бойкий человек. Бойкий и не робкий. Хотя почерк у него нехорош.

— Бог с ним, с почерком, такой вам и нужен, а насчёт почерка скажите, чтобы старался.

— Как прикажете, — соглашается Вайзен.

— Хорошо. А ещё город должен по вашему требованию предоставлять вам стражников, — продолжает генерал. — Я о том поговорю с самим прокурором, он это дело решит, я думаю.

— Хорошо, хорошо, — снова кивает Филипп Вайзен. — Прикажете начать прямо по списку? Лоэба, как я понял, больше не трогаем и начинаем со второго номера?

— Меня радует ваше рвение, — усмехается Волков. И вдруг задает собеседнику вопрос, которого тот не ожидал: — Друг мой, а вы ездите верхом?

— Э-э… — мнётся тот, — не так чтобы очень. У меня, понимаете… стеснённый дом, без конюшни… Лошадь держать негде. Я в молодости ездил, конечно, ездил… А в ополчении городском я пехотным сержантом. Но теперь давно уже не ездил… Уже и забыл, как к коню подступиться… — Вайзен улыбается сконфуженно.

И тут, к его удивлению, генерал лезет в кошель и достаёт оттуда золотой. Кладёт его на стол и по скатерти подвигает к товарищу прокурора.

— Вот, купите конька недорого, но чтобы здоров был, лучше мерина или мула, заведите ещё тележку. Вы с вашим писарем должны быть быстры. Вы мне с ним понадобитесь.

— Понятно, понятно, — кивает Вайзен, забирая монету.

— Если не хватит, я вам дам ещё, — продолжает генерал, зная, что одной монеты на всё не хватит.

— Понял, понял, — кивал ему собеседник.

— Вы всё, о чём мы говорили, исполните поскорее, — говорит генерал дальше, — и прошу вас два дня город не покидать, вы мне вскоре понадобитесь…

— Да, да, да…

— Там, в передней, мой оруженосец Кляйбер, сообщите ему свой адрес, чтобы он мог вас найти, когда будет надобно.

— Конечно, конечно, — Вайзен встаёт и робко указывает на протокол. — А протокол…

— Прошу вас, оставьте его мне, я почитаю на досуге. Не волнуйтесь, с ним ничего дурного не случится. Я верну его вам или прокурору.

— Да, конечно, до свидания, господин почётный маршал, — Вайзен кланялся и кланялся, прежде чем уйти.

«Хороший человек; может, и не очень умён, может, слишком подобострастен, ну так то ничего… Главное, что будет, как конь молодой и нетерпеливый, землю копытом рыть, чтобы поторопиться и себя проявить. И пусть; если расстарается — так подниму над всеми! Может, в городе моей рукой станет. Одной из моих рук!».

Уже после ужина сидел у него в покоях фон Готт, они разговаривали про Вильбург. Конечно же, мо́лодец не стал запираться и признался сеньору… Да, как и полагал генерал, Клементина фон Сольмс выказала молодому человеку свою благосклонность. И выказывала её все те несколько дней, которые фон Готт провёл в её доме.

— И вот ещё, — оруженосец показал сеньору золотой перстень, который раньше Волков у него не замечал. Барон берёт его в руку: не Бог весть что, обычная золотая печатка с цветком, цена такому два гульдена.

— Никак Клементина вас одарила? — ухмыляется Волков.

— Она, и что же? — кажется, фон Готт даже гордится тем.

— Расстарались, значит, ублажили деву? — продолжает барон всё так же едко.

— Счастлива была, — точно, он гордится собой. — Отпускать не хотела. Просила быть обратно при первой возможности.

В принципе, это устраивало генерала.

«Только бы он всё не испортил с нею. Хотя обязательно испортит, по бестолковости своей. Да и она ветрена неимоверно. Ветрена — это ещё слабо сказано. Она распутна, как и все при дворе, так что надеяться на их долгую… дружбу просто глупо», — он смотрит на своего молодого друга с хитрым прищуром неодобрения.

— Да вы, фон Готт, из тех проходимцев, что мечтают о богатых жёнушках.

— И чего же в том дурного, что жена у вас будет богата? — смеётся оруженосец.

— Будете потом стопы ей лобзать до конца дней, на других жён глаз понять не смея, — ухмыляется генерал. — А иначе выпрет она вас из дому на улицу.

— А может, мне стопы лобызать совсем не в тягость, — заявляет фон Готт. — Да и с иными жёнами я как-нибудь найду способ побыть.

— Вы отвратительны, — Волков морщится и протягивает ему перстень обратно. — Заберите это. Видно, вы ещё с той нашей поездки с нею списывались, а мне о том не говорили.

— Ничего я с нею не списывался, — и, забрав у Волкова перстень, надевает его.

А тут как раз молодой барон подходит к отцу, он помыт и готов лечь спать; отец берёт его и сажает на колено, меж тем Петер собирает вещи мальчика, забирает таз с грязной водой и уносит всё из покоев. А Волков, провожая его взглядом, вдруг говорит своему оруженосцу:

— А вы помните пажа Виктора?

— Колдуна? — фон Готт поводит плечами и морщится. — Фу. Как вспомню, так мутит. Мерзок на редкость, уж и не знаю, кого в жизни ещё более мерзкого видал. А чего вы его поминаете-то?

— Кажется, он ночами является во сне моему новому слуге, — говорит Волков.

— Что? — не верит фон Готт.

И тогда барон раскрывает ему то, что они с Гюнтером узнали от Петера про его сны. Карл Георг, сидя на колене у отца, слушает рассказ батюшки о явлениях Петеру во сне странного колдуна и смотрит на отца с открытом ртом, то ли от страха, то ли от удивления. Но молчит. А вот фон Готт не молчит.

— Плохо это, — он чуть подумал и добавил: — Если ему вправду является Виктор… Неспроста это. Эх… жаль, что вы не дозволили мне его убить тогда…

Жаль… да… и вправду жаль. Думал тогда допросить выродка, а после до Инквизиции его препроводить. Но теперь-то чего сожалеть о несделанном. И они посидели немного, вспоминая Тельвисов и всех тварей, что приживались в их дворце. А потом генерал вдруг и говорит:

— Велите-ка карету запрягать.

— Опять едем куда-то на ночь глядя? — оруженосец не сильно тем удивлён, кажется.

— Дела, фон Готт, дела. Вы бы уже привыкли, что ли.

— Да я уже и привык, — отвечает тот.

— Батюшка, а можно ли мне с вами? — просит тут его Карл Георг, просидевший у отца на колене весь их разговор.

— Нет, вам пора спать, — отвечает отец и спускает сына на пол.

— Батюшка, ну отчего же…

И генерал замечает в его глазах страх, это, кажется, после разговоров о страшных колдунах, что притворяются мальчиками. И тогда отец отвечает ему:

— Гюнтер будет при вас. И лампу я велю не гасить. Он сядет возле вас и будет ждать, пока вы заснёте.

Молодой граф вздыхает и тут же просит:

— Батюшка, Гюнтер стар и слаб… Кляйбера ещё со мной оставьте!

— Хорошо, Кляйбер останется с вами.

Ему нужно было повидаться с Гумхильдом. Дни становились всё короче, да ещё и дождик стал накрапывать, темень на улице настала, как раз время для тайной встречи.

Генерал вызвал сенатора, тот явился с небольшой лампой, и они снова сидели в карете и разговаривали. Говорили о людях из списка, но это для начала. Потом барон завёл тот разговор, для которого он, собственно, сюда и приехал. Этот визит во многом был продиктован письмом Клементины фон Сольмс, что получил он нынче. И ему нужно было установить главных врагов из Маленов, выявить самых энергичных и опасных — по сути, составить ещё один список. И Гумхильд опять для того подходил.

— Кажется мне, что одним из лидеров всех Маленов на сегодня является Валентайн Гейзенберг.

— Я бы так не сказал… Валентайн… Он первый среди Гейзенбергов по рождению, но даже среди них он не первый по влиянию, — вслух размышлял сенатор. — Первый среди Маленов — это, конечно, Карл Леопольд Раух. Он и к титулу вашего племянника первейший, кажется. Да и, конечно, относительно Гейзенбергов и Ульбертов они богачи. Богаче их разве что только Займлеры. Но то род малочисленный, хотя при дворе самый влиятельный. Ведь Займлеры не просто Малены, они Мелендорфы…

— Ближайшие родственники герцога?

— Именно, — кивает Гумхильд. — Поэтому они приложили силы к смещению бывшего канцлера и приходу нового.

— То есть без них тут не обошлось, — Волков теперь понимает то похолодание, что ощущал он при дворе.

— Не обошлось, не обошлось, — продолжает сенатор. — Сам Отто Займлер… У него три года тому назад был удар, он стал крив лицом и теперь ходит с палкой, но всё ещё энергичен, всё ещё бодр… Он и его старший сын Леонид Оттон имеют доступ в дом герцога, они дружны с нынешним канцлером.

«А ещё имеют доступ к обер-прокурору! В общем, вредят как могут и где только возможно. А Бруно, болван, уже считает хождение наших будущих векселей при казначействе Вильбурга делом решённым! Попробуй ещё договорись с казначеем, если канцлеру то будет не по нраву!».

Волков сразу, ещё только начав с разговор с Гумхильдом, заметил, что тот не очень-то весел, но ещё час с ним говорил о запутанных и переплетённых ветвях в роду Маленов и о влиянии разных лиц в этом семействе, и только уже заканчивая ночной визит, он всё-таки заговорил о состоянии собеседника:

— Сенатор, а вы не больны?

— Не больше, чем положено по моим годам, — отвечал тот.

— Так отчего вы так невеселы?

— Вокруг меня стало много злости, — наконец отвечает Гумхильд.

«Злости?». Волков едва сдерживается, чтобы не ухмыльнуться.

— Сегодня в мою карету бросали камнями, — продолжает сенатор. — Бранились. Один даже крикнул, что меня ждёт то же самое, что случилось с адвокатом Бельдрихом…

Волков даже в темноте кареты чувствует на себе его пристальный взгляд. Гумхильд явно ждёт от него чего-то…

«А чего же ты хотел, дружок?.. Ты либо перебежчик, либо очень, очень, очень хитрый шпион, — генерал всё ещё так и не решил для себя, кто на самом деле этот умный сенатор. — Такова твоя судьба; что же, по-твоему, я зря заставлял тебя писать знаменитый теперь уже список?!»

И он лишь повторил уже однажды сказанное:

— Либо вы пишете списки, либо оказываетесь в них. А насчёт уличных крикунов и камней в карету, так пусть при вас будет пара надёжных людей, думаю, вам по силам завести таких. Пусть они тех крикунов изловят да проводят до прокурора. Там всё и выяснится: кто кричал, зачем, по чьему наущению, — он делает паузу и заканчивает: — Я так уже и забыл, когда шаг на улицу делал без людей.

Больше он ничего говорить не стал. Волков знал, что сенатору, если он и вправду перешёл на его сторону, ничем не помочь, а если не перешёл и лишь хитро притворяется, то ему ничего не угрожает.

⠀⠀