Божьим промыслом. Кинжалы и вексели

Глава 40

Только когда они двинулись на юг, в Мален, вот только тогда тревога, лишавшая барона сна и аппетита, отпустила. И несмотря на то, что в карете с ним ехали другие люди, он спокойно заснул, а когда остановились на ночлег, так ужинал с большой охотой самой простой жареной кровяной колбасой. В общем, до Малена он ехал почти с удовольствием, всё время гадая: доставил ли человек «подарок» обер-прокурору или выбросил его в ближайший овраг.

Волков всё-таки надеялся, что купчишка доставил посылку, и, представляя, как перекосило от неё лицо графа Вильбурга, улыбался украдкой.

Нет, он вовсе не боялся разозлить влиятельного человека, генерал знал, что злобу того к нему усилить невозможно, так как он и так ненавидит барона всеми силами души. Но вот показать мерзавцу, что на всякого Гуту у него найдутся свои храбрецы, было необходимо. А ещё он знал, как взбесится епископ Вильбургский, когда узнает, что золото, выданное им этим безмозглым Маленам… даже не пропало бездарно, а попало в руки ненавистного Эшбахта.

И снова генерал улыбался, надеясь, что жирный поп придёт в такое неистовство, что его может и удар хватить.

«Ах, как хорошо бы то было».

Так, радуясь и размышляя о приятном, он до Малена и добрался. А там, едва он подъехал к дому Кёршнера, а ему сразу новости. Явился к нему прокурор города Альфред Фейлинг и сообщил сразу, после поклонов и здравий:

— Хорошо, что вы приехали! Тут после вашего похода в Гейзен было брожение в городе, разговоры всякие. Дескать, беззаконие и всякое прочее.

— Видно, Малены подстрекали народ, — замечает генерал. Это было неприятно, но не очень опасно. Не так уж много людей было за спесивую фамилию. Не много Малены давали горожанам, а вот Эшбахт, пристани в Амбарах — много. Торговля с кантоном Брегген — много. Уголь, брус, доска, дёготь, железный лист и полоса из водных кузниц рядом с Амбарами — всё это было необходимо городу и для своих нужд, да и для перепродажи по всему югу земли. А ещё и те товары, что приходили из нижних земель, товары хорошие и недорогие. Так что барон не сильно волновался о настроениях горожан.

— Малены, Малены… В том сомнений нет, — продолжает прокурор, — двух крикунов на рынке схватили, так они и показали, что нанял их некто Гейдрих из Олонца.

Где находился маленький городок, генерал знал, а вот…

— И кто такой этот Гейдрих?

— Один из управляющих поместьем Валентайна, — сообщает Фейлинг тут же.

— Ну конечно же… Одна из крыс семейства Гейзенбергов, — произносит генерал с видимой неприязнью.

— Нынешний глава семейства, — добавляет Фейлинг.

— А что хоть кричали-то?

— Да кричали-то обычное, дескать, вы и в казну города руку запустили, и ещё и подряды городские своим раздаёте…

— Я раздаю? — удивляется генерал.

— Вы, вы… — уверяет его прокурор. — А ещё что принца вы одурманили, вот он в дурмане вам и благоволил, и ещё, что убиваете стариков.

— Ах стариков! — конечно, ему теперь всё время будут ставить в вину смерть старого дурака Хуберта Гейзенберга, к тому надобно быть готовым.

«Ещё и герцог про это спросит».

Но и это были ещё не все новости, и Альфред Фейлинг продолжал:

— Тут на допросе человек Яков, он кучер купца Мольденгера…

— Этого я, кажется, в списке Гумхильда видел, — припоминает генерал.

— Именно, сенатор записал купца под шестым номером, — подтверждает прокурор и рассказывает дальше: — Так вот, этот Яков рассказал, что по велению своего господина возил воз всякой снеди на хутор Хольцвальд, это на северо-восток отсюда, у самых болот, и там его встретил некий Андреас, но еду у кучера не забрал, а сказал ему, что провизию нужно везти ещё дальше, и поехал с ним, а уже там, в каком-то месте, у него всю провизию и забрали какие-то люди. Что за люди, он сказать не может, но были они не просты, не из мужиков.

«Ну вот… Что-то уже похожее на дело».

Впрочем, генерал не сомневался, что простой и спокойный розыск, если ему не будут чинить препятствий, обязательно даст результат, ну хоть вот такой, как этот. Конечно, всё это ещё было нужно проверить… Во всяком случае, уже было что проверять… И как человек опытный в деле воинском, барон и интересуется:

— А что же за снедь была в той телеге? Сколько всего было?

Вот… Самого главного прокурор-то и не знал. Фейлинг даже и не понимал, что во всём сказанном самое главное — это список того, что везлось в телеге. И Фейлинг тут только и может ответить:

— Уж не могу сказать точно, кажется, несколько мешков муки и бобов, пара бочек солонины, бочонок сала… Ещё там что-то…

«Ещё там что-то».

Впрочем, генерал не злился на него. Альфред старался, это было понятно, а то, что он не воинского ремесла и не из судейский братии, так что же тут поделаешь. Купчишка на прокурорской должности… Пусть делает дело как может. И тогда генерал продолжает:

— А что же сам купец Мольденгер на это сказал?

— Мольденгер, как раз за день до того, как я к нему зашёл, так из города выехал, жена сказывала, что по неотложным делам. Но думается мне, что кто-то из моих людей его о нашем визите заранее предупредил, — рассуждает Фейлинг.

И Волков кивает ему: да, вы правы, то скорее всего.

— Нужно выявлять таких; определите круг тех, кто знал о вашем будущем визите и кто мог тайною пренебречь.

— Уже думаю о том, — отвечает Фейлинг и кивает.

А Волков спрашивает дальше:

— Кучера Якова отпустили?

— Нет, — отвечает прокурор. — Под замком ещё.

— А вот это правильно! — хвалит прокурора почётный маршал. — Хорошо, спросите у него, чего и сколько всякого было в телеге, велика ли она сама, о двух лошадях, об одной? Расспросите об этом Андреасе всё со тщательностью. А как всё будет ясно, то вызывайте к себе капитана Вайзена, и пусть он готовит в те места рейд, для розыска.

— Мне просить Вайзена? — с каким-то удивлением спрашивает прокурор. И это удивление раздражает генерала.

«Привыкли, мерзавцы, что всё самое неприятное за них делаю я, и теперь, когда надо самим руки немного замарать, и удивляются вдруг: мне ли сие делать?»

Он молчит несколько секунд, что не сказать болвану какую-нибудь колкость, а потом, успокоившись, и отвечает:

— Вам, вам, дорогой Фейлинг. Уж простите, что о том напоминаю, но вы теперь в городе большая власть, и капитану стражи и капитану ополчения до́лжно ваши распоряжения исполнять!

— Ну да… — как-то нехотя соглашается прокурор, — но у Вайзена… этот его норов, он может и не послушать.

И опять Альфред Фейлинг злит Волкова, и опять ему надобно успокаиваться и в холодном спокойствии гнуть и гнуть своё:

— Скажите Вайзену, что дело то не допускает промедления, чтобы подготовил отряд со всей поспешностью, а если вдруг он возьмётся тянуть, отлынивать да отнекиваться, так идите сразу к консулу. И требуйте у него… требуйте… Мне нужно представить Ульберта пред очи Его Высочества. Так что требуйте своего. Вы в городе власть, уж пользуйтесь наконец ею, — он едва удержался, чтобы не добавить: «Что вы все за меня прячетесь?».

— Так всё и сделаю, — соглашается Фейлинг, понимая, что дальше от дела ему лучше не отговариваться. Он встаёт уже, но генерал ему вдогонку ещё и советует:

— А старшим на дело назначьте вашего товарища Вайзена.

— Вайзена? — эта идея, кажется, прокурору приходится по душе. — Филиппа Вайзена?

— Филиппа, Филиппа, — соглашается генерал. — Он мне показался и расторопным, и за дело радеющим, да и с братцем своим он, думаю, договорится легче, чем вы.

— Прекрасная мысль, господин барон, — прокурор города Малена кланяется ему. — Завтра же ещё раз допрошу кучера Якова, и пусть Филипп Вайзен берёт дело в руки.

— Да, и пусть кучер Яков с ними и едет, может, покажет что или опознает кого, — добавляет барон. После чего Альфред Фейлинг его покидает.

Клара Кёршнер велела его кормить и сама с ним посидела за столом, хотя пообедала раньше. Развлекала она родственника рассказами о племяннице и всякими городскими слухами. А он в очередной раз благодарил её за то, что позволила ему воспользоваться её каретой, и говорил ей, что она послужила очень хорошему делу. А после, уже на своей карете, он поехал на почту, а заодно, чтобы два раза по городу не кататься, заехал к отцу Бартоломею узнать, как всё, что происходит в городе, видится с епископской кафедры.

И тот проговорил с ним почти час, всё не хотел отпускать. И о будущем храме, строительство которого готовится возле замка, и о том, что брат Марк видел его замок и рассказывает теперь всем, что таких величественных бастионов над рекою и такой мощи он никогда не видел прежде, хотя и поездил по многим землям.

— Так расписал ваш замок, что мне и самому захотелось поглядеть на него, — улыбался епископ.

— Так милости прошу, дорогой мой друг, — стал приглашать его Волков. — И баронесса будет вам рада. Чуть подождать нужно, там у меня ещё работы не все закончены.

— Вот следующим летом и поеду, — говорит отец Бартоломей. — Как раз брат Марк уже начнёт строительство церкви.

И тут генерал интересуется:

— А что паства ваша? Ропщет ли, какие слухи в городе?

— Про вас все говорят, и всё время, это уже данность, для всех вы тут новость постоянная.

И тогда Волков уточняет:

— Хуберт Гейзенберг…

— Да. О нём говорили последние дни.

— Недовольные были, возмущённые? Старика, мол, убил.

— Не так чтобы простой люд ко всем местным сеньорам имел большое сострадание, — отвечает ему епископ. — Малены, Эшбахты… Кто кого убил, кто кого убить пытался, то всё больше для болтовни… Интересно всё то народу, конечно, но праздно, не более того. Но зачем же вы убили старика? Была в том какая-то необходимость? Польза?

— Да никакой пользы, — чуть раздосадованно отвечает барон, — лучше бы Валентайна убил, чем Хуберта. Проклятый дурень сам за воротами встал, когда по ним картечь била. Вот ею-то его и посекло. Вообще думаю, что он специально там встал… Мученик чёртов!

— Храни Господь его душу! — епископ крестится.

— Ну уж Господу эта душа вряд ли приглянется, — отвечает ему барон, но тоже крестится.

— То не вам судить, мой друг, не вам и даже не мне, — говорит ему отец Бартоломей и вдруг спрашивает: — А что же насчёт беглянки? Не начали ещё её искать?

И тогда Волков, глядя на него пристально, и спрашивает в свою очередь:

— А что же вы меня о том спрашиваете, святой отец? Уже не в первый раз про то речь заводите. Никак волнуетесь о ней?

— Больше о вас, — отвечает ему епископ.

— Обо мне? — генерал усмехается. Он не очень-то в то верит.

— О вас, о душе вашей, — продолжает умный поп. — Не хочу, чтобы замарались вы злодеянием.

— Да я весь уже замаран, — произносит Волков. — Вот опять же старанием моим только что старик Хуберт преставился.

Но на это епископ лишь машет рукой в небрежении:

— Вы ли пали бы в тот раз, или кто из Маленов, то всё сеньоры, рыцарство, среди вас так испокон веков водится. Живёте, как волки, друг друга не щадя, за титулы и поместья грызясь, тут уже и упрёка вам нет, не вы Хуберта, так он бы вас побил. И совсем другое дело — жена, во многом невинная.

— Уж невинная! — усмехается барон. — Двадцать тысяч серебра. Это же сундук огромный.

— Знаю, какой то был сундук, я его сам вам дал, — продолжает отец Бартоломей. — И Бог с ним. Забудьте и о нём, и о ней, вам Господь уже всё вернул, и, как мне думается, сторицей. И ещё даст, умейте прощать… Тем более жену.

«Да… Господь дал… сторицей». Волков смотрит на него, ничего не говорит и вздыхает.

Но настырный поп от него не отстаёт:

— Так вы мне скажите, вы ищете её?

— Да и не искал особо, так… Сыч сам нашёл, кажется… Из рвения только, — отвечает барон нехотя. — Но то ещё проверять нужно.

— Сыч! М-м… — тут епископ в негодовании поджимает губы и качает головой, сокрушаясь как будто. — Ох и подручные у вас. Ох и люди…

— Да уж… Хорош у меня коннетабль… — барон снова усмехается. — Говорит, что мы с ним одного поля ягоды.

— Храни вас Господь от такого поля, — тут епископ осеняет генерала святым знамением. — Посему и говорю вам: отпустите её, отпустите. Пусть Бог ей будет судья.

— Вам не о чем волноваться, святой отец, — наконец отвечает ему Волков, — у меня и времени на то нет!

⠀⠀