Божьим промыслом. Кинжалы и вексели

Глава 5

Прежде чем поехать к Кёршнерам, он заехал на почту, думал: вдруг весточка от принца будет. Но нет. Для него в тот день писем вообще не было. А после обеда его звали в ратушу, это был сбор цеховых старшин и выборных глав коммун города. На этом сборе решались вопросы шествий. Скукотища, на которой ему, конечно, делать было нечего, цеховые рядились, кто за кем пойдёт, как обычно. Но он мужественно высидел два часа нескончаемых препирательств, на которых всё-таки решилось, что скорняки, седельщики и перчаточники, то есть все люди Кёршнера, пойдут первыми. Тут никто спорить не стал. А ещё, Хуго Фейлинг, усевшись рядом с генералом, опять завёл разговор о графине. И Волкову, гася в себе раздражение, пришлось обещать ему, что обязательно напишет Брунхильде, и будет просить её, чтобы она написала пострадавшему за неё человеку.

— Не волнуйтесь, друг мой, она вам напишет, напишет, — обещал он, думая, что для Брунхильды теперь, несчастный Хуго всего на всего брошенный где-то там в провинциях любовник. В столичном Ланне у неё есть человек повлиятельнее, и главное, более богатый. Она просто отмахнётся от старого дружка: ой, да обойдётся. Переживёт как-нибудь. Но раз генерал обещал Фейлингу, то он своё слово собирался сдержать, а поэтому думал написать Агнес, уж та найдёт способ заставить графиню взяться за перо. И ещё сама надиктует текст.

После этого заседания, после долгих прощаний с представителями цехов, у которых то и дело возникали к нему какие-то пустяковые вопросы, они с Кёршнером, наконец, поехали домой ужинать. А после ужина сидели за столом за вином и сыром, беседовали. Но едва стало смеркаться и Дитрих стал украдкой позёвывать, как генерал звал к себе Кляйбера и велел запрягать карету.

— Куда же вы на ночь глядя? — удивлялась Клара Кёршнер.

— Дела, моя госпожа, дела, — отвечал ей генерал.

— Какие же дела ночью? — недоумевала хозяйка дома.

А Волков лишь смеялся:

— Такие, которые за меня никто не сделает, — отвечал он ей.

И вправду, это дело за него никто сделать не мог. Он взял с собой лишь фон Готта, Кляйбера и ещё двух человек из домовых людей Кёршнера. Так и поехал по сгустившимся сумеркам на тихую, вопреки своему названию, улочку, на которой не было никаких ремёсел, ни складов, ни цехов. Здесь было чисто, и люди проживали на ней благообразные. Звалась улица — Пивная. И проживал на ней… сенатор Гумхильд.

Стараясь не разбудить всю улицу, фон Готт стучал в дверь дома, потом тихо припирался со слугой, требуя, чтобы тот доложил своему господину, что его ждут.

В общем, нужный генералу человек появился в его карете не сразу, был он одет наспех, в руке держал фонарь и поглядывал на барона насторожённо. Может даже скрывал страх, старясь выдавить из себя приветливую улыбку. Страх, намёка на который утром Волков в нём не замечал. Барон тихонечко усмехался в тёмном углу своей кареты, понимая, что сенатор не привык к подобным визитам в темноте. Но в том-то и была его задумка. Уж больно уверенно держался этот горожанин утром. Нужно было встряхнуть немножко. А когда барон понял, что «встряхнул» сенатора, то сразу, без длинных прелюдий и излишних вежливостей, поинтересовался:

— Кто велел вам сблизиться со мной?

Всякого ответа ждал барон, и умного, и незатейливого, больше всего ожидал удивлённого вопроса на его вопрос, но сенатор вдруг и говорит ему:

— То был Валентайн Гейзенберг.

— Валентайн? — Удивляется Волков.

Он не помнил такого человека в этой фамилии.

— Старый Хуберт ещё крепок, боец был совсем недавно, но после того, как вы у них отобрали дворец в городе через суд, а после ещё как разгромили один из их домов, он сильно сдал, заперся у себя в поместье, никуда не ездит, не охотится, говорят, даже распродаёт псарню, теперь всеми делами фамилии заправляет старший из его сыновей Валентайн Вильгельм. Он и велел мне к вам в доверие проникнуть.

Эта прямота, с которой Гумхильд всё ему рассказывал, признаться, удивила и даже немного смутила Волкова. Ведь это он хотел смутить сенатора ночным визитом, а выходило, что и тот был кое на что способен. И тогда генерал спрашивает:

— А где же укрылся старый глава рода?

— Так в Айхштете, где же ему быть ещё, там их родовое гнездо.

— М… — Про это место Волков уже слыхал, и он сразу берётся за дело: — А Вепрь там же прячется?

— Вепрь? — переспрашивает сенатор. — Уж об этом мне не говорят. Об этом они и раньше не распространялись, а теперь, после того как вы дважды на него облавы устраивали, как ловили его подручных, так его место и вовсе большая тайна.

Вряд ли он врал, скорее всего ему и вправду ничего не было известно о разбойнике Ульберте.

— А кто же выпустил его подручных из тюрьмы? — интересуется барон. — Я-то их ловлю, но долго в тюрьме их не держат.

— И этого я вам доподлинно сказать не могу, — отвечает ему сенатор, — но человек, который, несомненно, приложил к этому руку, то адвокат Бельдрих.

— Бельдрих, — повторил Волков.

— Ну, а кто же ещё? — продолжает сенатор. — Старейшина гильдии адвокатов, он служил ещё старому графу, покойнику, храни Господь его душу, теперь вот служит Раухам. Он знает всех судей, всех прокурорских, знает, кому сколько занести для дела.

— Важный человек, как я погляжу, — негромко произносит генерал.

— Ну, а как же? Первый адвокат города. Без него Малены никуда.

— Думаете, он посвящён во все их дела?

— Во всё, что касается дел судейских и дел городских — непременно, — заверяет его Гумхильд. — Он их ближайший поверенный. Они ему доверяют.

— А к нападению на графиню он может быть причастен?

— Это вряд ли, кто бы ему стал о том говорить? — его собеседник поправляет фонарь. — Ни к чему ему это. Зачем адвокату знать про кровь и железо? Его оружие — чернила да перья, да тома законов. Он и без железа много вреда принести может.

«Может, может, даже и без чернил может. Просто нанимая охульников, чтобы те клеветали на Брунхильду по базарам да площадям!»

— И после старого графа он трудится для Раухов? — продолжает генерал.

— А чего же ему не трудиться на них? И при графе, и при них он всегда в силе. Пользуясь их покровительством, он на других силу свою применял, никто ему противиться не мог — ни судьи, ни другие стряпчие, все же всегда знали, чей он человек. Дела Бельдрих вел неправедные всегда. То в пользу Маленов, то в свою. На том он и разбогател, — поясняет сенатор.

— А дети есть у него?

— У него три дочери, так одного зятя с собой в суды таскает. Наследник он у него. Хотя тому бы гусей лучше пасти, по причине врождённой бестолковости, — отвечает генералу его ночной собеседник.

— Значит, Раухам стряпчий служит в делах законных, а в делах незаконных они своих родственников Гейзнебрегов используют?

— Ну, да. Но Гейзенбергов и просить не нужно. Семейство злое, оголодавшее, шесть братьев всё-таки, пятеро без земли, и у всех шестерых — семнадцать сыновей, а у некоторых из этих уже и свои сыновья народились, так что им только пообещай чего-нибудь, они уже и так стараться будут. А Раухи титул жаждут, вот вы им и мешаете.

— Ну, а как же вы? — вдруг спрашивает генерал.

— Я? — сенатор не сразу отвечает.

— Да, вы… Сидите и всё мне тут рассказываете, разве о том вас Валентайн Гейзенберг просил?

— Нет, не о том, — соглашается Гумхильд. — Валентайн Вильгельм Гейзенберг просил меня стать ближе с сенатором Виллегундом, чтобы знать, что Эшбахты замышляют, а уж к вам приблизиться я сам решил. Поэтому и просил Виллегунда.

— И зачем же вам со мной сближаться?

— Так мне лучше будет. Не хочу остаться на проигрывающей стороне.

— Думаете, что Раухи проигрывающая сторона?

Тут сенатор молчит некоторое время. И лишь потом произносит:

— Они замшелые… Не чувствуют, что новые ветры веют. Не чувствуют. Как будто слепые, не видят ничего, ничему не учатся. Не хотят знать и слышать. А времена пошли другие, времена храбрецов и больших денег. А Раухи и Ульберты всё про свою древнюю кровь талдычат, про свои права, про наделы… А в городе некоторые купцы уже богаче всей их высокородной оравы будут. Опять же хоть Кёршнеров ваших бери, хоть Фейлингов. Малены — прошлое, а такие как вы — будущее.

— Такие как я? — уточняет генерал.

— Такие как вы, — подтверждает сенатор. — То есть люди дела. Вы, да Дитрих Кёршнер как раз новые люди и есть, один в делах кожевенных, вы — в деле военном. Поэтому вы будете принца встречать, а не Валентайн Гейзенберг, и не Карл Раух. Поэтому к вам благоволят герцоги и архиепископы.

«А он хитёр! Вон как красиво говорит, и слова его за лесть не всякий примет. Уж очень складно слагает, очень…»

— А что же, Валентайн сейчас в городе? — продолжает интересоваться Волков.

— Нет, чего ему тут быть, когда вы приезжаете. Среди них, впрямую схватиться с вами желающих вы не найдёте… Хотя… Вы не пренебрегайте охраною, у Маленов много молодых людей, что злы на вас, злы до ненависти, они могут что-то устроить, да только исподтишка, но этих молодцов, старшие, отговаривают от того, чтобы взяться за кинжалы и аркебузы. Да и то, лишь потому, что боятся вашей мести в случае конфуза. Такого конфуза, который вышел с графом и графиней.

Это генералу было и так ясно, и так как ему кажется, что Гумхильд не хочет говорить где находится Валентайн Гейзенберг, он настаивает и снова спрашивает:

— Так где же сейчас Валентайн?

— Наверное знать не могу, — отвечает ему сенатор, — но велено ему писать в их замок, в Гейзен, что будет в трёх часах пути, если верхом, от города, как раз на север.

Тех мест Волков не знал, дорога на Вильбург шла чуть западнее.

Но он запомнил и кивнул: хорошо.

— И что же вы собираетесь ему теперь писать?

— Ну, раз уже нас видела половина судейских нашего города, то напишу, что завтракал с вами. Говорили о приезде принца, и о субсидиях на ремонт дворца, — тут Гумхильд усмехается, — ну, за это Малены вам даже благодарны будут. Они же всё думают, что сгинете вы на какой-нибудь войне, а наследник ваш молод — граф молод, так всё ваше им пойдёт, — и тут он говорит фразу, от которой у генерала, закипает злость, как вода в походном котле: — они и на ваш Эшбахт облизываются.

— На мой Эшбахт?

— Ну а как же! Папаша Хуберт, не вспомню точно, когда, кажется на празднике урожая, прямо тут во дворце графском, пару лет назад то было, так и говорил за столом, за вином, при мне это было и при других людях городских, поднимал кубок и говорил: Эшбахт вотчина Маленов, испокон веков ею была и вскоре снова будет, то мол ему сам герцог обещал. Значит, пока Эшбахт барбарисом зарастал, он никому из них надобен не был, а как у него дорога да пристань появилась, да замок в округе лучший, так сразу и вотчина их. Говорю же, замшелые они, сами ничего создать не могут, вот на ваше и зарятся.

Едва сдержался барон, чтобы не сорваться. Уж теперь точно ему не было ясно, кто кого в эту ночь решил смущать. Но он смог сдержаться, и лишь кивнул на это: да, я понял. А сенатор и продолжает:

— Он хвалился, что курфюрст ему эти земли вернёт, когда в вас нужды у него не будет, — и, кажется, Гумхильду, что барон то ли не слышит его, то ли не верит, то ли не берёт сих слов в расчёт. И посему он продолжал, так как будто хотел собеседника убедить: — Не я один это слыхал, это и меняла Остен слыхал, и Брум-младший, тот, что Иоахим Брум, который держит мукомольни за городом. Все были тогда на том застолье. Все тогда тем словам подивились. Но я думаю, что это всё бахвальство, хвастался старик. Но если нужно, вы про эти слова у того же Остена спросите.

— Зачем же у каких-то «остенов» спрашивать? — спокойно вопрошает генерал. Теперь он свой гнев усмирил и был до неприятного холоден. — Я сначала у самого герцога про это спрошу, послушаю его, а потом и у Хуберта поинтересуюсь.

И так он это сказал, что у говорливого сенатор слов больше не нашлось. Притих он в углу кареты.

Когда они попрощались, Волков ехал и думал, что слова сенатора лучше на веру не брать, что надобно всё за ним проверять. Ведь сколько они не разговаривали, генерал так и не понял:

«Перебежчик или шпион?»

А вот едва он вспоминал про Эшбахт, про то, что его любимый и оживший за последние годы Эшбахт, выстроенный им из ничего на безлюдных глиняных холмах, поросших кустарником, может попасть в лапы этой жадной и спесивой своры… Тут в нём начинала клокотать ярость. Да такая, что круги плыли перед глазами. И это он ещё не вспоминал про своего наследника, молодого барона фон Рабенбурга, и графа Малена, про их судьбу, в том случае, если с ним что-то произойдёт. И тогда лишь одно помогало ему, и эта была фраза, которую генерал повторял уже как молитву, запомнившуюся с детства:

«Надо достраивать замок».

И конечно же это его состояние ещё аукнется ему вернувшейся в эту ночь бессонницей. Генерал после полуночи будил слугу, и тот выдал ему сонные капли. Но, он предполагал, что они не помогут, так как их желательно употребить заранее, а ещё они не помогут, потому что выпив их, нужно успокоиться. А как тут упокоиться, после таких-то ночных разговоров? Лишь одно в голове крутилось:

«Банда, жадная банда, что тянет руки к чужому! Прав сенатор, ничего сами не могут, только лишь отнимать!»

Какое тут спокойствие? Волков пытался читать. Но и это у него не получалось. Мысли всё время вращались к тому будущему, в котором его уже нет, а сын и «племянник» остаются против его могущественных врагов. Два ребёнка против целой кучи злобных врагов. В общем, он выпил почти целый кувшин вина, и принял несколько важных решений, прежде чем смог уснуть. Но сон пришёл едва ли не под утро.

⠀⠀