Божьим промыслом. Кинжалы и вексели

Глава 32

Среди всех, кто подъехал к воротам, только на товарище адвоката не было доспеха. И если бы его сейчас ранили… то для дела лучше ничего и придумать было невозможно. Ранить, а ещё пуще того, убить городского судейского… Вот был бы ему козырь! Но генерал говорит тут Вайзену:

— Встаньте за меня.

— Что, господин генерал? — не понимает тот, он-то как раз спором и злыми словами, кажется, лишь разгорячился.

— Отъезжайте, Вайзен, встаньте сзади меня, — продолжает барон, повышая тон. И тут он видит, как над стеной появляется тот самый человек, что наклонялся… И кладёт на исщербленный край стены… нет, не арбалет, а толстый ствол мушкета.

А старик Гейзенберг ещё и кричит:

— Прочь, прочь отсюда, воры!

— Все к лагерю! — командует генерал. — Вайзен, к лагерю, и скорее! — у него доспех архиепископа, и то он не знает, как получится; у иных, тех, кто с ним, железо простое. — Скорее, говорю, скорее!

И все, кто был с ним, его слушаются, разворачивают коней. На стене должны смеяться их поспешной ретираде, радоваться, но нет… Там серьёзны, а человек с мушкетом так начинает на них его наводить… И фитиль-то у него дымит!

Волков остаётся последним, тоже поворачивает коня и скачет за всеми, думая, что, скорее всего, со стены не выстрелят. Негоже всё-таки стрелять в парламентёров, да ещё и в судейских людей. Опасно то.

Ба-ахх…

Удар приходится ему в спину!

«Попали!».

Ниже рёбер, в правую часть. И удар такой сильный, что у него схватывает дыхание. Просто не вздохнуть стало.

«Убили, что ли? — он тут как будто назло стрелявшему останавливает коня. — Ах, как то глупо было бы! — и больше всего его огорчает мысль, что от того Малены, вся их поганая свора… — Они же с этого возликуют!».

Волков разворачивает коня и начинает чувствовать, как боль отходит. И теперь он может уже и вздохнуть. Он смотрит на тех людей, что всё ещё стоят над приворотной башней, той, что справа. Барон ничего им не говорит, теперь слова не надобны. Просто смотрит на них и потом едет к своим.

Дорфус и Хенрик с несколькими людьми скачут ему навстречу.

— Генерал, как вы?

— Ничего, жив, кажется. Что там… с моей спиной? — он всё ещё говорит не без труда, дыхание вернулось не до конца.

Хенрик ему и сообщает:

— Слава Создателю, «спина» вмята и треснула, но не пробита.

— Необыкновенно хорош доспех, — вторит ему Дорфус. Потом оборачивается к замку. — Ну, псы… Погодите.

— Не ругайте Маленов псами, — говорит генерал. — То для псов обидно.

Он возвращается к своей карете. В лагере волнение, но Дорфус всех успокаивает, дескать, с генералом всё в порядке, а Волков видит сына, тот слез с коня, идёт к отцу, он не очень хорошо понимает, что произошло, но крики и волнения, поднявшиеся среди людей после выстрела, отразились и на ребёнке.

— Батюшка…

— Всё хорошо, не волнуйтесь, барон, — отец прикасается к его шлему. Сам садится разоблачаться. Ему помогают снять доспех, а пока Дорфус говорит ему:

— Я послал Гренера за замок, чтобы стрелки с хозяином не сбежали.

Волков кивает: правильно. Второго выезда из замка нет, но они могут спуститься со стены да пешими в соседний лес убежать, а оттуда на хутор. Нет, этого им позволить нельзя.

— О, — ужасается молодой барон, когда фон Готт снимает с его отца рубаху, — батюшка, у вас пятно на спине.

— Что ещё за пятно? — спрашивает его отец.

— Красное! — восклицает юный барон.

Пятно. Боль в спине так до конца и не утихает. Он тяжело вздыхает и говорит:

— Биккель, покажите-ка, что там с доспехом.

Биккель тут же показывает ему «спину» кирасы. Да, так и есть, вмятина велика, а от неё пошла пока недлинная трещина. От былой красоты доспеха осталось немного. «Грудь» и «плечи» давно были посечены, шлем уже ремонтировался, теперь вот и до «спины» очередь дошла. И всё-таки выручал его доспех этот, выручал, что тут сказать.

«Хороший подарок преподнёс мне поп, видно, доспех воистину благословлённый!».

Теперь же у него не было сомнений: Малены убьют его при первой возможности, даже на риск пойдут, как вот эти вот негодяи, засевшие в замке, которым и бежать-то уже некуда. Пойдут, в надежде, что их он в ответ не тронет, всё-таки родственники герцога. А тут как раз появилась голова тягловой упряжки. Хаазе наконец доехал. С ним последние пехотинцы с ротмистром Рудеманом.

— Пушка, пушка наконец приехала! — радуются солдаты.

И пока фон Гюнтер смазывал ему больное место какой-то мазью из заветного ларца, а сын с интересом за всем этим наблюдал, к нему явился ротмистр городского ополчения Вильдер и сразу начал разговор:

— Господин почётный маршал, Вы орудие сюда привезли?

— Привёз, так что же? — довольно холодно спрашивает его барон.

— И для чего же? Вы, что, собираетесь ломать замок?

— А для чего ещё нужны орудия? — вопрошает его Волков в ответ.

— Но господин капитан Вайзен… — не останавливается ротмистр, — мне о том ничего не говорил.

— Не говорил? — Волков усмехается этому городскому воину в лицо. И продолжает весьма надменно: — Боитесь, Вильдер, что под вашем знаменем да в вашем присутствии я ваших Маленов обижу? Пора бы уже вам то понять, что я вас для того сюда и тащил, чтобы так было.

— Но мы так не договаривались! — пыхтит ротмистр. И качает головой: нет!

Он просто нагл! Негодяй не боится в тоне подобном говорить с генералом, выказывать ему своё недовольство! Перечить! И это на глазах у его людей! И подобное поведение особенно злит Волкова, он вскакивает с раскладного стула, морщится от боли в спине и буквально цедит сквозь зубы:

— А напомните-ка мне, ротмистр, о чём это я с вами договаривался? И когда я был удостоен такой чести — вообще о чём-то с вами договариваться? — так как Вильдер ему не ответил, он и продолжил уже с высокомерием: — Кто вы вообще такой, чтобы я с вами о чём-то договаривался? Может, вы городской консул? Или бургомистр? А может, вы владетель земли Ребенрее? Или инхаберин Винцлау? Ну! Кто вы такой? Отвечайте!

Ротмистр молчит. А все, кто был рядом с генералом, все его люди глядят на горожанина с неприязнью. С большой, большой неприязнью. И тогда генерал рычит негромко:

— Прочь с глаз моих!

Ротмистр молча кланяется ему и уходит к своим людям, что расположились чуть поодаль. Волков же вздыхает и садится на свой стул. Он сжимает левый кулак… Помимо боли в спине под правыми рёбрами у него теперь ещё и под ключицей что-то забилось, закололо, отдавая в локоть и предплечье. А Гюнтер уже подаёт ему стакан. Он без слов делает глоток, и это не вино.

— Что это?

— Забыть изволите? Это средство от последствий гнева, — напоминает ему слуга. — Доктор Брандт вам назначал.

После этого барон выпивает всё содержимое стакана до дна. А пока происходил этот разговор, Дорфус и Хаазе уже нашли удобное место для полукартауны, и кони вытянули орудие и были остановлены напротив ворот замка. Так, чтобы и не далеко, но и так, чтобы расчёт не достали из мушкета с башен. Артиллеристы отвели коней и стали лопатами готовить место для орудия, ровнять землю, выкапывать «откат», чтобы после выстрела пушку не отбрасывало сильно. А молодой барон больше не разглядывал рану отца, так как тот уже и рубаху надел, а, сев на свою Моркву, вместе с Кляйбером уехал ближе к пушке. И вскоре всё было готово. Хаазе и бомбардир сделали все расчёты, навели орудие и…

Ба-баах…

Полукартауна, как всегда, гаркнула раскатисто и гулко.

Выстрел, как всегда, был оглушителен, и над местностью поплыло серое облако порохового дыма. Волков даже со своего места видел, как в свете уже угасающего дня чёрной точкой мелькнуло ядро, уносясь к замку. Он, правда, не видел, куда оно ударило. Но зато запечатлел радость сына. Карл Георг обернулся на отца, он был весел. Ну а кому могут не понравиться выстрелы из пушки?!

Как выяснилось, бить по старым воротам ядрами — дело бестолковое. Ядро просто прошило старое и сырое дерево, не сильно повредив его. Тогда Хаазе чуть придвинул орудие, и уже когда солнце покатилось к западу, к радости молодого барона сделал ещё два выстрела крупной картечью. И это уже возымело действие, от первого от левой створки ворот отлетел большой кусок, а второй и просто разнес её в трухлявую щепу.

Дорфус приехал к нему уже верхом.

— Пойду погляжу.

И когда Волков дал ему добро, повёл полсотни людей к развалившимся воротам. Никто ему сопротивления не оказал, никто не палил с башен и не кидал болтов из арбалета, никто не встал за воротами, чтобы отбить приступ. Люди генерала топорами доломали ворота и вошли в замок Гейзен. И тут же барон увидел, что от ворот к нему бежит человек, посыльный от Дорфуса. И когда прибежал — доложил:

— Никто драться не стал, а хозяин замка убит — хотя жив ещё, но майор сказал, что не жилец, что отойдёт вот-вот.

— Как отойдёт? — удивился барон. — Ты же сказал, что не дрался никто.

— Не дрался, так его картечью побило, видать, он за дверью стоял, пока мы палили. Его и побило, руку прибило, и ноги обе тоже. Мы вошли, а он в проходе в крови весь лежит, едва дышит.

Вот это было ему не на руку. Он собирался привезти Хуберта Гейзенберга в Мален и засадить его в тюрьму. А теперь…

«Специально, что ли, старая сволочь стал под картечь, чтобы насолить мне. Мол, сам сдохну, но и тебе несладко будет! Теперь его родственнички начнут герцогу написывать! Уж постараются».

Но делать теперь было нечего, и он зовёт к себе товарища прокурора; и когда тот является, говорит ему:

— Друг мой, ступайте в замок, обыщите его, узнайте, нет ли там каких чужих людей, спросите у дворовых, нет ли чужих вещей каких, найдёте — так опишите. И вообще опишите всё ценное.

— Как вам будет угодно, — отвечает ему Филипп Вайзен и кланяется. А чтобы ему было проще обыскивать замок и допрашивать людей дворовых, генерал даёт ему под начало дюжину солдат с ротмистром Рудеманом.

Нужно было и самому собраться да ехать в замок; сидеть тут и ждать гонцов, скачущих туда-сюда, было глупо. И он стал снова облачаться в доспех.

А как облачился и уже усаживался на коня, снова от Дорфуса был к нему вестовой:

— Господин майор спрашивает, что ему делать с людьми хозяина; они спесивы, хоть изловлены и связаны. Четверо их взяты были без оружия и доспеха, но чёрный люд на них показал, что это они при Гейзенберге были, что один из них в вас по его приказу стрелял, а теперь они ярятся, говорить отказываются, майор спрашивает, можно ли их вразумлять битием?

— Сейчас подъеду и погляжу, — отвечает он и едет к замку, хотя ехать ему и не просто. Бок болит нешуточно, на коня еле влез. Но всё-таки поехал. Гейзенберга от ворот в сторону оттащили, но с земли не подняли — и правильно сделали, — лишь дерюгой накрыли. Ту дерюгу солдат с мертвеца убрал, когда генерал рядом остановился. Лицо у старика жёлтое, лицо, барону незнакомое. Рука у мертвеца и вправду почти оторвана, ноги тоже посечены картечинами. Вся одежда черна от запёкшейся крови. Волков поднимает взгляд от трупа и видит сына. Тот ехал, видно, за отцом, теперь остановился совсем рядом с ним, смотрит на растерзанного покойника с огромным интересом, глаза расширены неимоверно. Кляйбер косится на сеньора: увести молодого барона? Но тот не говорит ничего: пусть смотрит, пусть привыкает. И генерал, так ни слова и не сказав своему первенцу, едет дальше. Там на мощёном дворе возле телег собраны людишки дворовые, стоят испуганные. А вот перед ними, прямо на камнях, сидят другие люди, те, у которых одёжа будет получше, чем у дворовых.

Только рваная она. И вот четвёрка людей в рваной одежде, руки у всех выкручены за спину, все на земле сидят. На генерала смотрят волками. О… Не боятся ничего, что ли? Думают, что он их тронуть не посмеет, хотя с чего бы им так думать? Возможно, надеются, что он их допрашивать станет или в Мален отвезёт. Но Волкова их заносчивость только разжигает. Мало того что они стреляли в него, в парламентёра, так теперь ещё и гордыню свою выказывают. Глупо, очень глупо с их стороны. Да, этих людей Гейзенберга надо бы допросить, и допрашивать так, чтобы они при том выли, чтобы Фриц Ламме этим делом занимался, но у него всё ещё болит бок, и старик Хуберт за это уже ответить не может, и посему он говорит Дорфусу негромко:

— Этих… всех повесить. Прямо тут, на воротах замка.

Майор лишь кивает ему: понял. А генерал едет дальше. Туда, где товарищ прокурора Вайзен сейчас опрашивает мужика дворового, судя по одежде, кучера господина поместья. Он собирается послушать, что болтает дворня. Слуги всегда знают больше, чем хотелось бы хозяевам. И слугам незачем запираться. А ещё барон хочет знать, где жена убитого Гейзенберга, где все иные его домочадцы. Почему никто из них не вышел к телу убиенного?

Но не успел он отъехать, как за его спиной разразились крики. И он, и фон Готт, и Биккель останавливаются и оборачиваются. И видят, что люди Дорфуса уже поднимают с земли и тянут приспешников Гейзенберга к воротам, но один из них вырывается.

«Что, уже не так вы спесивы? Петля, она спеси-то убавляет!».

Но тот, что вырывался из рук, тут вдруг начинает орать на весь двор:

— Эшбахт! Эшбахт, я требую меча!

— Что он там орёт? — не понимает поначалу фон Готт. — Просит поединка, что ли?

— Не хочет висеть, — поясняет ему Волков.

— Эшбахт, я требую меча, то моё право! — продолжает орать на весь двор человек. Он так бьётся, даже связанный, что два солдата его не могут удержать, и им приходиться повалить его на мостовую.

— Не любит, значит, верёвочку, — усмехается Биккель. — Верно, боится, что жать будет.

— Только верёвке на его нелюбовь плевать, она, как пьяная маркитантка, любого обнимет, — говорит Волков холодно и уже готов ехать дальше. Но тут фон Готт замечает — видно, в нём сословное чувство встрепенулось:

— Так, может, он и вправду из честных людей, чего же мы его в петлю суём? То неправильно.

— Неправильно? — Волков глядит на своего оруженосца. — Фон Готт, вижу я, что ваши эти поездочки в столицы вам не впрок идут. Общаетесь там с этими высокородными…

— При чём здесь это? — начинает рассуждать оруженосец. — При чём здесь столицы? Я всегда за честность был, и если человек честен, пусть он даже самый яростный враг, чего же его как мужика какого вешать?

— Честный человек? — барон только раздражается от такой глупости. — Это они честные? Я даже не удивлюсь, если вот этот вот честный, который сейчас требует привилегий, участвовал в нападении на графиню.

— Так о том, может, его допросить? — продолжает фон Готт, а сам глядит, как солдаты тащат по мостовой того самого человека, что пытается ещё кричать:

— Требую чести! Меча! Меча!

Но на это Волков замечает с присущей ему холодностью:

— А не много ли вы мне даёте советов в последнее время? Может, вы надеетесь из оруженосцев шагнуть сразу в советники?

После такого тона молодой человек чуть тушуется и не находит что сказать, а Биккель, уже, кажется, привыкший к их панибратским разговорам, тут вдруг старается убраться от сеньора и чуть отъезжает от них на пару шагов: от греха подальше. А Волков продолжает назидательно:

— Один из этих людей, может быть, тот самый, что сейчас требует чести, недавно стрелял в парламентёра лишь потому, что ему господин приказал, и человек чести, как я полагаю, тому не сильно противился, не остановил выстрела, хотя неприкосновенность парламентёра — то правило! Правило для всех людей воинских со времён пращуров, — тут он смотрит на фон Готта. — Но раз уж вы у нас такой поборник чести… Можете предоставить ему то, что ему полагается по рождению.

Он больше ничего не стал говорить своему оруженосцу. Фон Готт, хоть и без особой охоты, поехал к кричавшему. И сделал всё, о чём тот просил, правда не мечом, а топором. Нужного меча нигде не было. Сделал быстро, лишь дав крикуну прочесть короткую молитву. Троих остальных Дорфус повесил, как и было приказано, на воротах. На перекладине. Приказал вздёрнуть их повыше и с краю, чтобы не мешали проезду.

⠀⠀