Божьим промыслом. Кинжалы и вексели

Глава 27

Ещё до завтрака Кляйбер взялся учить Карла Георга верховой езде. И тот был рад. По-настоящему. Вчера его усадили на спокойного мерина, утром же бывший кавалерист, посовещавшись с конюхом, оседлал ту самую каурую кобылку. Кляйбер помог барону усесться в седло, а после взял кобылку под уздцы и объяснял, как вообще нужно ездить на лошади.

— Шенкелями работайте, шенкелями! Она только недавно объезжена, нужно дать ей понять, чего вы от неё хотите. Да посильнее, господин барон, сильнее… Вот! — и он повёл кобылку по двору на зависть Генриху Альберту, который на всё происходящее смотрел, едва не плача. Даже баронесса с самым младшим из братьев, Оттоном Фердинандом, на руках вышла из дома и стояла на крыльце, смотрела, как учится её первенец. И волновалась:

— Кляйбер, ты уж лошадку не отпускай, чтобы не понесла его, не дай Бог!

— Конечно, конечно, госпожа, — заверял её кавалерист.

Бруно приехал к нему утром и, увидев Карла Георга в гамбезоне, первым делом поздравил молодого барона с инициацией. Подарил кузену талер. Но зайдя в дом и усевшись за стол с дядюшкой, он мог говорить только о банке, и на вопрос генерала, как поживают дети и жена, отвечал:

— Дети здоровы, Господь хранит, — он быстро крестится. — С женой тоже всё хорошо, — а дальше к делу сразу: — Дядя, письмо о вашем согласии я Корнелиусу отослал, уже и ответ должен быть. Вот-вот, думаю. Если он даст согласие приехать в Лейдениц, тесть тоже согласен, он в любое время сможет приехать, когда вам будет удобно.

Волков подумал немного и сказал:

— Как Цумеринг решит, так я буду готов встретиться.

И Бруно тут же пустился в рассуждения про будущую встречу и перспективы всего затеваемого предприятия, бестолково повторяя, что если дядюшка обеспечит хождение будущих бумаг при казначействах больших домов, то всё у них будет прекрасно; и генерал, понимая, что это как раз дело вовсе не решённое, стал немного злиться на него и, чтобы как-то перевести разговор, и говорит:

— Кёршнер хочет участвовать в деле.

— Кёршнер? — Бруно удивился. И Волкову показалось, что племянник не очень-то обрадовался этой новости.

— Да, — продолжает генерал. — Он готов вложить в него пятьдесят тысяч монет.

И тут племянник говорит такое, что барону перестаёт казаться:

— А нужен ли нам Кёршнер с его деньгами? — и он поясняет: — Зачем нам отдавать лишний пай Кёршнеру?

Этот вопрос заставил генерала задуматься. Он смотрит на Бруно и думает: «Как он может того не понимать, что с пятьюдесятью тысячами Дитмара мы усиливаем свои позиции в переговорах с Цумерингом и братьями Райхердами. Ведь денег своих в банк мы предложить не можем, с векселями и большими домами всё сложно, а надеяться на то, что мы получим в будущем банке значимую долю только за моё имя, вряд ли приходится. Он не понимает, что деньги Дитмара нам необходимы!».

А ещё Волков подумал, что Бруно может находиться под влиянием тестя. Клаус хитёр, что и говорить. Или под обаянием Цумеринга. В общем, в этом деле с банком всё было сложно. И очень уж Бруно волновался за это дело. Слишком желал его начать. И в этом нетерпеливом стремлении мог потерять осмотрительность и хладнокровие, так необходимые в этом случае. Барон немного подумал и говорит племяннику:

— Договаривайся о встрече. Я буду готов как понадобится.

«Посмотрим, что там приготовил мне Цумеринг и чего желают Райхерды!».

А когда Бруно попытался продолжить разговоры про банк, так генерал его перебил:

— Ты мне лучше скажи, что с ценами на олово?

— Последний раз мне вчера предложили цену, — вспоминает Бруно. — Сто двадцать семь талеров, хотели купить двадцать два пуда. Правда, перед тем мой будущий родственник Брухт предлагал мне отдать всё по сто двадцать два. Но я ему сразу отказал. Сказал, что цены будут расти, и вы не глупы, чтобы так продешевить. В общем, пока сто двадцать семь.

— Сто двадцать семь! — повторяет генерал. И эти цифры ему нравятся. Ведь если отдать всё олово по этой цене, да плюс золото жида-арендатора, то… И недостающее на храм покрыть можно, и все долги погасить…

«Все долги! Ах, как это было бы хорошо! Это же можно вздохнуть наконец свободно! А если ещё деньги останутся, купить четыре… чего мелочиться, чай по грязи их не таскать… четыре полные картауны, по две на северную и западную стены, а ещё восемь кулеврин, а ко всему этому роскошеству собрать хороший пороховой погреб, чтобы в нём было всё-всё-всё… Малая и большая картечь, ядра для всех орудий, пули для мушкетов и аркебуз и побольше хорошего пороха. Самого отличного пороха. И можно будет приступать к отделке покоев… Окна покупать… Может, и баронессе на мебель ещё немного будет!».

И тогда, уже не в силах дальше ждать, он говорит племяннику:

— Продавай по сто двадцать семь.

— По сто двадцать семь? — переспрашивает Бруно. — Олова на реке нет вовсе, и тесть говорит, что купит у нас всё по сто двадцать… А он никогда не ошибается в ценах, так что думается мне, что товар наш подорожает. Может, уже к осенним фестивалям и сто тридцать стоить будет. Не прогадать бы, дядя.

«Не прогадать бы!».

Да, скорее всего так и будет, но больно хочется ему поехать в Ланн и заказать там знаменитые во всех ближних землях пушки. Чтобы новенькие были, только из печей, чтобы бронзой ещё сияли. Да привезти их в замок, позвать Хаазе, да заняться расстановкой, а потом и пристрелкой орудий. А ещё заняться устройством порохового погреба… А как всё то будет устроено… сидеть у себя в покоях за крепкими стенами да читать многоумные книги. Или смотреть с тех стен на своих лошадей, что пасутся на заливных лугах, которые тянутся вдоль реки. Волков вздыхает… Вот что ему было нужно, а вовсе не переговоры с денежными мешками насчёт долей в будущем банке и уж точно не бесконечная война с проклятыми Маленами. Поэтому он не удержался и говорит:

— Продай пудов сто пока, — уж больно ему хочется погасить часть самых едких, самых дорогих из своих займов. — А дальше подождём, поглядим, какая цена будет.

Бруно после этого снова хотел говорить о банке, но барон сказал племяннику, что ему недосуг, что он уезжает в Мален. На том разговор и прекратили. И генерал стал собираться в дорогу.

Хайнц тоже просил, чтобы отец взял его с собой в Мален, но… Волков отказал среднему сыну, и супруге отказал. Впереди у него было дело, так что какие тут жёны да дети, не отдыхать он ехал. Барон собирался показательно громить Маленов, а посему взял с собой лишь Карла Георга — этому нужно было учиться, — ещё шесть людей с собой, взял доспех и боевых коней, так и поехал.

Прокурор в городе Малене был один, да разве один человек со всеми городскими делами управится? Посему город оплачивал прокурору содержание трёх помощников, что назывались товарищи прокурора. Содержание то было невелико. Но все первые фамилии города желали иметь среди товарищей прокурора своего человека, и посему желающих попасть в этот чиновничий чин было предостаточно. Фейлинги не были бы так крепки в городе, будь они неумны. И посему жадничать не стали, а на вакансии товарищей взяли не своих родственников, а людей из трёх старых городских семей. И когда генерал за завтраком спросил, кто из тех товарищей будет не робок, так Альфред Фейлинг ему и говорит:

— Филипп Вайзен, человек к службе ревнивый, он у меня был вчера и просил такого дела, в котором может проявить себя.

— Вайзен? — тут же вспоминает Волков. — Он из тех Вайзенов?..

— Из тех, из тех. Он кузен нашего славного капитана, — заверяет его Хуго Фейлинг. — Человек фамилии рыцарской, из людей воинских, но из небогатой ветви. Мы его взяли на должность, чтобы и Вайзенам угодить, и чтобы рьяный человек при нас был.

— Как раз то, что нужно, он такой и есть, — поддержал брата Альфред.

— Ну что же… Тогда вот что, — генерал думает и говорит: — Лоэб-арендатор был у меня перед отъездом и сказал, что видел в замке Гейзен некоего фон Фрустена… Это, как мне объяснили…

— Мы знаем, кто это… — говорит ему Хуго Фейлинг. — Он давно при Гейзенбергах.

— Прекрасно; так вот, этого фон Фрустена жид видел в замке Гейзен в тот самый день, когда Его Высочество наследный принц покидал Мален после визита, — продолжает барон.

— И что же? Мы должны верить этому негодяю? — с некоторым сомнением интересуется прокурор. — Может, он вам соврал, господин почётный маршал, чтобы выслужиться, чтобы отвести от себя гнев ваш.

И тогда генерал смотрит на него пристально и говорит:

— Друг мой, хочу вам напомнить, что мой сеньор Карл Оттон Четвёртый, герцог и курфюрст Ребенрее, повелел мне найти речного разбойника Ульберта Вепря, о том моего сеньора просили его соседи из земли Фринланд и кантона Брегген, которым тот досаждал изрядно. И нам нужно приложить все силы, чтобы сделать то со всей тщательностью, и если нам говорят, что подручный разбойника прячется в каком-то замке, так мы слова сии должны проверить, — он делает паузу и добавляет назидательно: — Мне очень жаль, господа, что я вынужден об этом вам напоминать.

Хуго Фейлинг по прозвищу Чёрный сначала смотрит на своего брата: что ты такое болтаешь? И потом говорит барону:

— И что же нам надобно сделать?

Вот это был как раз тот вопрос, который генерал и ждал:

— Без всякого промедления Лоэб-арендатор должен быть опрошен прокурором. Он говорил мне о фон Фрустене при свидетелях, при моих людях, но одно дело слова́, а вот записи в прокурорском деле — это совсем иное, — и тут уже Волков просто диктует. — Лоэб должен дать показания о том, что видел фон Фрустена в замке Гейзен в день отъезда принца из Малена.

— А вдруг заартачится? — на всякий случай интересуется прокурор.

На сей раз барон ему ничего не говорит, и тому довольно его пронзительного взгляда. Альфред кивает головой: я понял, понял.

— Если же скажет всё честью, — продолжает генерал, — больше ни о чём его не пытать.

— Не пытать? Отпустить, что ли? — удивляется Хуго.

Волков кивает: отпустить.

— Но в списке Гумхильда он первым значится! — напоминает ему прокурор. — Неплохо было бы у него ещё всякого поспрашивать.

Но генерал ничего им пояснять не собирается.

— Пусть только подтвердит, что видел фон Фрустена в Гейзене. И всё, и отпускайте его.

Когда они уже расходились, генерал вдруг вспомнил ещё:

— Да, чуть не забыл: и вашего товарища, этого Филиппа Вайзена, пришлите ко мне, хочу с ним поговорить.

— Непременно, — обещал ему прокурор.

Вернувшись к Кёршнерам, он намеревался собрать самых жадных из своих кредиторов и раздать им золото, полученное от Лоэба-арендатора. А потом думал поехать к виноторговцу Готлибу и закупить себе десяток бочонков самого лучшего вина, что только найдётся в Малене. В общем, этот остаток дня он собирался провести в делах приятных. А на подъезде к дому кучер вдруг остановил карету. Генерал решил узнать, что там, и выглянул на улицу. И увидал… знакомую ему каурую кобылку, Кляйбера, как ни странно, пешего, что вёл ту кобылку под уздцы, и своего первенца в седле. Карл Георг был счастлив! Он уже приноровился к езде и улыбался так, как не улыбался, по мнению отца, кажется, никогда.

А Кляйбер, заметив карету с охраной, подвёл лошадку к ней, и тут Волков заметил, что эта конная прогулка давалась ему нелегко, так как кобылка и ездок были свежи, а вот бывший кавалерист, что называется, был «в мыле». Всё-таки к бегу и ходьбе кавалеристы не сильно приспособлены.

— Прогуливаетесь? — поинтересовался генерал.

— Батюшка! Мне очень нравится моя лошадь! — воскликнул юный барон. — Я могу вам показать аллюры!

Генерал с усмешкой взглянул на своего оруженосца. Лицо у того было покрыто испариной…

— Кажется, Кляйберу на сегодня аллюров уже хватит.

— Барон — настоящий наездник, — произнёс бывший кавалерист. — Сидит как привязанный, в седле не елозит, лошадь чувствует и не боится её… Ловок необыкновенно. Рыцарем будет, не иначе! — заверяет генерала оруженосец. Он, кажется, и сам удивлён.

— Батюшка, мы ещё покатаемся!

— Будет с вас на сегодня прогулок, — говорит генерал. — Да и поучиться здесь в городе негде. Домой!

— Батюшка! — восклицает Карл Георг. Он полон возмущения. — Отчего же нам ехать в дом?

Но отец уже сказал своё слово, а ещё он потом выскажет Кляйберу за то, что поехал катать сына, не взяв охраны.

«Про случай с графом уже позабыл, что ли?».

⠀⠀