Божьим промыслом. Кинжалы и вексели

Глава 17

Отец Марк приехал в Эшбахт в тот же день, что и барон, только к вечеру. Приехал не один, с ним было четыре известных мастера.

Все важные, в хорошей городской одежде. Компания разместилась в трактире. И уже на следующий день, едва позавтракав, он отправился со всеми ними к замку. Поп и мастера ехали смотреть место и делать разметки для чистки участка и копки фундамента, генерал же ехал смотреть свой замок.

Бернард Копплинг оказался человеком дельным и простым, совсем не таким заносчивым ворчуном, как его папаша. Он Волкову нравился, и они сразу стали ходить по замку, разглядывать всё, что сделано. Во-первых, ворота. Да, молодой архитектор их поставил и уже начал монтаж механизма подъёмного моста. А ещё клал один ряд кирпича, облицовывал наклонные равелины, что прикрывали ворота, укреплял зубцы на северных бастионах, что были справа и слева от ворот. Всё это генералу нравилось. Они ходили по замку, и мастер Копплинг с бумагами в руках указывал хозяину замка, что и где ещё нужно сделать, передать или подправить, спрашивая каждый раз:

— Изволите это сделать? Изволите это переделать? — и если барон соглашался, тут же отмечал себе что-то в своих бумагах и объявлял: — То стоить будет тридцать шесть талеров. А это семнадцать.

Это говорило о том, что… новая мебель становится от баронессы с каждым пунктом всё дальше. Но генерал принимал все его предложения. А когда они взобрались на северную стену оглядеть недавно сделанное, архитектор увидал вдали людей брата Марка, что копошились на холме, возвышающемся над рекой.

— А там у вас что затевается?

— Строю церковь, — невесело отвечал ему генерал.

— Вот как?! — тут уже Копплинг удивляется. — Остаётся только позавидовать вашим финансовым успехам.

— Храни вас Господь от таких успехов, — отвечал ему генерал.

Когда генерал ехал обратно, начался дождь, и дорога сразу раскисла, так что добирался он до вечера. Посему и проголодался, и с удовольствием ужинал. А тут к нему коннетабль пожаловал. На лице у Сыча не очень-то приятная ухмылочка. Волков знал его не первый год, эта ухмылочка — верный признак самодовольства. Значит, Фриц опять был, что называется, на коне.

— Ну? — говорит ему барон и указывает на край лавки: садись.

— Я ж вам говорил, экселенц, что я думать мал-мала да умею, — хвалится Сыч и указательным пальцем стучит себя по виску, а сам присаживается за стол.

— Да говори ты уже, — Волкову не терпится знать, чем там его коннетабль отличился.

Но Сыч не говорит, берёт кружку с пивом, что налила ему девка, при столе господина барона состоящая, и отпивает хороший глоток, потом вытирает рот ладонью: хорошо. И косится… Ну да, как раз через залу проходит хозяйка Эшбахта с нянькой, у которой младший сын Волкова на руках кричит, выламывается, капризничает. Явно Фриц не хочет говорить при баронессе, а вот когда та вместе с нянькой поднимается на второй этаж, он делает ещё глоток, а потом грудью наваливается на стол и говорит тихо, но со всем своим неприятным самодовольством.

— Нашёл я их!

Генерал даже и уточнять ничего не стал, он сразу понял, ком говорил коннетабль. Волков лишь положил нож в тарелку, на недоеденную свиную отбивную. А Фриц и продолжает:

— Это потому, как они-то, хоть и корчат из себя важных да благородных, а всё одно — ума невеликого, а я хоть человек простой, да поумнее ихнего буду.

Тут и спорить с ним было глупо, вот только если рассуждать не про ум, а про смекалку да хитрость. В этом случае — да, Сычу здесь равных было мало. Но будь и вправду Фриц Ламме умён, так понял бы, что сейчас он просто раздражает господина своим не очень-то умным бахвальством.

— Говори ты уже, — требует генерал.

— Ну так вот, говорил я вам, что у неё, — это Фриц, конечно же, имел в виду госпожу Ланге, — была служанка Анхелика, — Волков кивает: да, помню. — Так вот, у неё сестра есть, Марика, она за мужиком нашим, Шульцем, замужем. И я тому мужику сказал, что дам талер, если он об Анхелике той что-то мне скажет, весть какую; так вот, он сегодня мне сказал, что были они с женой в Эшбахте, а там были в нашей церкви, а Семион им и говорит, дескать, вас какой-то купчина разыскивал только что. Издалека он. Спрашивал, близко ли до вашего дома. Ну, в смысле, до дома Шульца, а он живёт почти у вашего замка. Неблизко, вот купчишка и не поехал, а передал через нашего Семиона Марике Шульц записочку, — Фриц ухмыляется. — Экселенц, вы уже поняли от кого. В записке было велено её никому не показывать, и Марика, как ей записку прочитали, — сами-то они с мужем неграмотные, — так она её и де́ла куда-то, может, в печи сожгла, Шульц не знает. В общем, Анхелика писала сестре, что с нею всё хорошо, что живёт она теперь в Визмаре.

— В Визмаре? Это у моря который? — уточняет барон.

— Ага, я тут у знающих людей в трактире нашем поспрашивал, это где-то там в Эксонии; в общем, у морей теперь проживает. Дом там купили, — продолжает Сыч и, как будто не специально, прибавляет: — На ваши денежки.

— Далеко забрались, — произносит генерал задумчиво. — Я родом как раз из тех краёв, тоже у моря жил с отцом, — и тут он глядит на своего коннетабля. — Значит, хочешь поехать и выяснить, там ли они или тебе это письмецо специально подсунули? Как приманку.

— Я? — Фриц Ламме тут же меняется в лице. — А чего мне в такую даль таскаться? Вон Ёж сидит в Малене, по пивным штаны протирает; пусть сгоняет — разведает всё. А у меня и тут дел много.

Нет. Теперь, после того как сенатор Гумхильд передал ему список городских холуёв Маленов, у Ежа работы хватало. Он должен был всех по тому списку разыскать и описать. Адреса, дома, холопы, охрана, ежели имеется. Так что Ёж был занят.

— А ты с отцом Семионом говорил? Спрашивал про то письмо? Он того купчишку, что письмо привёз, помнит, знает?

— Спрашивал, спрашивал, — кивает Сыч. — Так он сказал, что ему такие письма едва не каждый день приносят для разных мужиков. Сказал, что он их не читает, что некогда ему, у него все дни наперёд расписаны, то крестины, то свадьбы, то похороны, и такая круговерть без конца, так что ему не до писем. Дадут ему письмо, он после службы спросит: есть такой мужик, кому письмо адресовано, есть — так и передаст ему. А нет — так нет.

«Надо бы у герцога просить соизволения на открытие почты в Эшбахте. Даже за свой счёт. Негоже попу почтальоном служить. И пока почтовый курьер из Малена приедет, дожидаться тоже надоело!».

— Думаешь отправить Ежа в этот Визмар?

— Ну а что? Пусть поедет, найдёт их.

— Думаешь, они там? — сомневается генерал.

— А вы думаете, что нет? Думаете, всё же, письмецо подложное было?

— Ну, я так и сделал бы, — говорит Волков. — Пусть люди покатаются, пусть похлопочут да деньги на пустые розыски потратят.

— Ну, вы бы… — уважительно произносит Сыч. — А они-то, авось, не вам чета.

Генерал всё равно сомневается:

— Тем более что те края злые, там же еретики с самых их первых дней обосновались. Там тебе спокойно действовать не позволят, это тебе не Мален, там решишься на что дерзкое, так ведь схватят, измордуют и повесят, или того хлеще…

— Оно и понятно, — говорит Сыч. — Они потому туда и сбежали, что оттуда выдачи нет. Но что же теперь, отпустить их? С деньгами такими-то отпустить? Вот так просто…

— А вот епископ Малена, отец Бартоломей, говорит, что надо отпустить… — замечает ему барон.

— Ну, на то он и поп, на то и епископ, — ухмыляется Фриц. — А мы-то с вами кто?

И то ли его ухмылочка эта мерзкая, то ли то, что коннетабль поставил себя и генерала на один уровень… В общем, Волков снова начинает злиться, но эту злость выдаёт лишь его холодность, с которой он задаёт Сычу вопрос:

— Ну и кто же мы с тобой?

Сыч тут же уловил перемену настроения и уже отвечает чуть умнее:

— Так не отцы святые.

— Не отцы, — соглашается Волков. И продолжает: — Ладно, ступай, я подумаю.

Сыч допивает оставшееся пиво залпом — чего же от добра отказываться? — и встаёт. Идёт к двери, а барон его окликает:

— Фриц!

— Экселенц!

— Ты молодец, Фриц, — говорит ему генерал. Нет, на самом деле, он всё ещё раздражён, но его человек старался, делал работу и делал её хорошо. Нужно было его поощрить, если не деньгами, то хоть так. — Всё хорошо придумал.

Не деньгами? Одной похвалой отделаться хотел? Такое с Сычом не проходит.

— Спасибо, экселенц. Вот только это… Талер мужику Шульцу я из своих отдал.

Утром приехал от соседа посыльный, привёз письмо. Барон Фезенклевер писал ему, что пошли дожди и что в этом году дорогу к его владениям они уже класть не будут, но Фезенклевер и другие соседи хотели его заверить, что замысла они не оставляют, что на дело уже собраны деньги, уже закупается лес и камень. Так что всё идёт, как было договорено.

«Ну и хорошо; то, что думал на ту дорогу потратить, пущу на дорогу до Заставы. А иначе придётся всё возить в Амбары, прямо под пошлины! Надо Ёгана найти и сказать ему. А уж как они по весне начнут тянуть дорогу, может, и я к тому времени деньги где сыщу».

Дальше после завтрака барон поехал в Амбары, где встретил своего управляющего. К его складам выстроилась вереница телег. Но обычно в это же время года таких телег должно быть намного больше.

— Это всё, что ли? — оглядывается Волков.

— Всё, господин барон, — отвечает ему Кахельбаум. — Я взял на себя смелость и запретил мужикам продавать хлеб иным людям, обещал, что скупим всё сами. Мужички, естественно, начали жадничать, ломят цену. Ну да ничего, купчишки лопочут, что пшеницы на реке вовсе нет, так что я уверен, по зиме мы будем в хороших прибытках.

Волков кивает: да, вы делаете всё правильно; но он волнуется:

— Хватит ли у нас складов всё выкупить?

Кахельбаум указывает вдоль реки, на новые постройки:

— У первого амбара уже завтра будут крышу класть, ещё три-четыре дня на устройство сухих сусеков, чтобы зерно не сырело зимой, и можно будет начинать засыпать. Ещё один амбар будет готов через недельку. Думаю, что всю пшеницу нынче заберём себе. Ничего купцам в этот урожай не отдадим. Самим мало.

— Хватит ли на выкуп денег? — сомневается генерал.

— Да, как раз о том и хотел с вами говорить. Денег не хватит, мужики цены задирают, а мастер Брюкмаер за срочность с амбарами тоже просит набавить.

— Сколько нужно ещё?

— Думаю, восемь сотен с двумя десятками, — прикидывает в уме управляющий.

Волков кивает; скупать зерно нужно, он это понимает и собирается взять надобное из тех денег, что были отложены на дорогу.

Потом генерал идет вдоль реки, вдоль пирсов, осматривается вокруг. Каждый раз, приезжая сюда, он находит в Амбарах что-то новенькое. Вон, за пристанями тянутся и тянутся вдоль реки дома. Сколько их там? Сорок уже или пятьдесят? А раньше что тут было? Да ничего… Дичь, пустоши, где кроме кабанов да зайцев ничего живого не шевелилось. А теперь… Вереницы телег в обе стороны, а лодок столько, что к пирсам, бывает, полдня достояться не могут. Чиновники герцога, таможенники дома построили, две харчевни, это помимо двух трактиров, вечно переполненных. Складов на всё не хватает, лес, брус, уголь в корзинах просто под открытым небом лежат, ждут своего часа погрузки или вывоза. Народа всякого тьма, скоро будет больше, чем в Эшбахте; видят генерала, и все кланяются. Жизнь, жизнь пришла в эти мёртвые места, и Волков знает, что это он её сюда принёс. Но тут он неожиданно вспомнил, что говорил ему сенатор Гумхильд о том, как Хуберт Гейзенберг похвалялся забрать себе Эшбахт. Ладно бы похвалялся, когда тот ещё диким был, но теперь… когда Волков его так преобразил, когда из дикой и никому не нужной даже даром земли с десятком голодных мужиков создал богатое баронство с титулом, с замком, прославленным гербом, с причалами, водными кузницами и дорогами…

Тут в генерале снова начинала закипать ярость, а как он думал, что слова Хуберта не брехня и что герцог старому дураку и вправду обещал Эшбахт, так у него аж кулаки сжимались.

Он, взойдя на пригорок у реки, осматривал всё вокруг, включая красивый дом, в котором ещё недавно проживала прекрасная женщина, и думал:

«Дострою замок, поставлю хороших пушек на стены, и пусть попробует кто у меня это отобрать. А деньги на войну… Так архиепископ даст. Даст, даст, ещё и сам предложит».

— Сеньор, — Кляйбер подходит к нему, видит черное от злости лицо барона и замечает: — Дождь, что ли, начинается. Может, велите карету подать?

— Велю, подавай, — отвечает Волков. И продолжает смотреть на прекрасный дом над рекой. Смотрит и злится.

«Деньги надобны; продать его, что ли? Или всё-таки отправить Ежа на север, к морю? Поглядеть, там ли беглецы в самом деле?».

Он всё ещё никак не может решиться. Но настроение у генерала преотвратное.

⠀⠀