Божьим промыслом. Кинжалы и вексели

Глава 19

Бруно явно не терпится, он встаёт. Видно, что молодой человек окрылён этой идеей и хочет начать хоть что-то делать для её воплощения. Но дядя тут вспоминает и делает ему жест: присядь, присядь. А после спрашивает:

— А жене ты что-нибудь купил?

— Жене? — Бруно даже удивляется как будто. — Да ничего не купил, тут куплю что-нибудь, в Эвельрат заеду по пути да куплю.

«Вот тебе и раз! То уезжать не хотел из-за жены, а тут вдруг позабыл про неё!».

— Что же это ты — за все дни в Ланне так о жене и не вспомнил?

— Так некогда было.

— Два раза у Цумеринга был; а что же ты ещё там делал? — не понимает генерал.

— Да всё больше с сестрицей время проводил, — отвечает Бруно, и Волкову этот ответ не по душе.

— С сестрицей? Где же ты с нею бывал?

— У семьи её жениха один раз ужинали, это очень гостеприимные люди, да и сам жених добрейший парень, очень уважает свою невесту, — рассказывает племянник. — Ещё раз на приёме у Бад-Киссенгена, то был большой прием, а сами Бад-Киссенгены — это известная в городе фамилия.

— Я знаю, кто такие Бад-Киссенгены из Ланна, — говорит Волков. И снова спрашивает: — На ужине да на приёме? И всё?

— Ну, ещё один раз обедал с её знакомцами, в хорошей харчевне, я всех угощал…

Генерал чувствует, что это ещё не все места, где побывал племянник, про что-то он не договаривает.

— И где ещё?

— Ну, в купальнях ещё был, — отвечает тот, уже чуть нехотя.

— Неужто один ходил? — тут у генерала появляется нехорошее предчувствие.

— С сестрицей… и ещё одной женщиной, — говорит Бруно, и тут же добавляет, словно оправдывается: — Женщина та из хорошего, всем известного в городе семейства. Она уже вдова.

Это только усиливает нехорошее предчувствие генерала, но дальше расспрашивать племянника он просто не желает.

— Домой езжай. Да не забудь купить жене подарок, — и уже когда молодой человек встал и поклонился, он добавляет: — Хороший подарок, хороший!

«Хотя где он там хороший подарок в Эвельрате купит?».

Развернул письмо от графини, стал читать и не может понять, хорошо ему от этого письма или плохо.

«Дорогой братец мой, долгие вам годы. Как вы уехали, так не нахожу себе места, всё о вас думаю. Думаю, только от вас мне есть спокойствие. Только ваши объятия мне — утешение. А ещё монахи пришли той неделей и мальчика нашего забрали… — тут генерал оторвал взгляд от бумаги, осмотрелся, нет ли кого рядом, не заглядывает ли кто из-за плеча; глупость, конечно, но всё равно, — … и теперь я без него. Дочери мои в монастырях, сын теперь тоже, вас нет подле. Рыдаю целыми днями и молюсь. От Корнелиуса устала, он человек добрый, но чужой мне. Одно утешение — Агнес. Да и она ко мне не каждый день является. Она к свадьбе готовится. Я всё чаще хожу в монастырь, в тот, что вы знаете, там молюсь, вас поминаю. А по графу уже соскучилась, думала ехать к нему, так мне сказали, что жёнам в тот монастырь вход заказан. Заказан накрепко, дескать, чтобы братию не смущать. Вас же поминаю всё время и особенно ночами. Лишь в ваших объятиях, лишь при вас было мне покойно. Братец мой, ведаю, что вы человек занятой, но уж найдите время приехать. Уж и не знаю, как я тому буду рада. Мы с вами до графа доедем. Хоть повидаем его. Молюсь за вас ежечасно. Сестрица ваша, Брунхильда».

Заволнуешься тут. С одной стороны, приятно: одна из первых по красоте жён тебя, твои объятия по ночам поминает. Но с другой стороны: подобное доверять бумаге?! Ведь и Бруно мог прочитать, да и ещё Бог знает кто! Заволнуешься тут! Волков глубоко вздыхает.

«Как бы она умом не тронулась! А как не тронуться, если всех детей у бабы отняли?».

Едва дочитал, думал ещё раз прочесть, а тут и баронесса спускается из детской и к нему сразу. А глаз у неё намётан, Волков давно приметил, что жена его как книгу читает.

— А что это вы всклокоченный такой? Что, вести дурные? — Элеонора Августа уже рядом со столом. Он бумагу сворачивает, да она всё одно замечает. — Графиня, что ли, пишет вам?

Почерк у Брунхильды с иными не спутать. Графиня пишет вкривь и вкось, бумагу помарками марает. Ошибки в словах. Как такое не узнать?

— Пишет, — коротко отвечает Волков.

— И что пишет? — продолжает баронесса.

— Так, — барон встаёт и идёт на кухню, хочет отговориться от неё, — пустое, дела семейные всякие. Вас не касаемые.

Зря он подобное молвил.

— Семейные? — госпожу Эшбахта то ли задели его слова, то ли она заранее поругаться пришла, а тут ещё и повод позлиться. И идёт за ним. — Меня не касаемые? А я что вам, не семья? Или кто я вам?

Лицо у неё уже покраснело, а от обиды, видно, и голос дрогнул.

— Семья, семья, что вы воспылали-то? — говорит генерал, а сам уже подошёл к печи и на глазах удивлённых кухарки и помощницы бросает письмо в печь. — Чего вы, душа моя, волнуетесь? Просто графиня страдает от того, что граф в монастыре, а она одна. Вот и всё.

— А чего же это вы письмо её сжигаете? Что тогда в том письме? — восклицает баронесса и этим ещё больше смущает прислугу. — Видно, она меня в том письме поминала нехорошо?

Волков смотрит на неё с укоризной, а потом и говорит:

— Не вас, госпожа сердца моего, не вас. Графиня во всём клянёт Маленов. Родственников ваших. И в том есть резон. Раухи за нападением на молодого графа стоят. Вот сестра и злится. Не хотел я, чтобы вы то знали, не хотел, чтобы самые близкие мне женщины бранились.

Вроде баронесса немного и успокоилась после этих доводов. Но всё равно ушла, задирая нос. Ушла, и слава Богу.

А генерал тут же сел писать сестрице письмо, где, как мог, всячески её успокаивал и говорил, что приедет к ней, а ещё что в тот же монастырь вскорости привезёт среднего своего сына Генриха Альберта. И что юному графу Георгу Иерониму с кузеном будет не так одиноко в том монастыре.

Нет, не зря умер старый стряпчий Бельдрих. Не зря. Теперь его смерть стала приносить свои плоды. Купчишка, что ехал из Малена в Амбары за дёгтем, привёз генералу письмо от сенатора Виллегунда. А в письме том было сказано, что старый прокурор города Малена от своей должности отстранён. И что новым прокурором, голосованием семь «за» при одном воздержавшемся, утверждён Альфред Фейлинг, о чем сенатор сообщает барону с радостью. И с неменьшей радостью пишет Волкову сенатор, что субсидии на восстановление графского дворца также утверждены городским сенатом. И что на сей раз голосование было сложным, и пришлось просить проголосовать и бургомистра, и лишь его голос решил дело. И решение выделить на ремонт дворца было принято пятью против четырёх. Правда, сумма была поменьше, чем просил генерал. Город выделил всего две тысячи двести.

«Ну хоть так… Хоть так!».

А на следующий день он ездил к замку смотреть, как там идут дела, и дела там спорились. Этот «молодой» архитектор Бернард Копплинг нравился генералу побольше, чем его папаша. Также барон остановился у того места, где брат Марк собирался возводить церковь. Там в глине копошились работники под руководством одного мастера.

— Ну что, вижу, дело идёт к фундаменту? — интересовался хозяин Эшбахта, оглядывая всё вокруг.

— Пока не идёт, господин, — отвечал ему мастер, поклонившись. — Резона нет копать яму на зиму: дождями размоет, а весной опять половину её копать. Нет, нынче только вырубим куст, да выровняем площадку, да канавки пророем, чтобы вешние воды, если случатся, сразу отвести, чтобы в марте тут уже сухо было. Чтобы и начать.

На том и попрощались. Дальше Волков поехал в Амбары, смотреть, как идёт строительство там. И там всё шло своим чередом, амбары строились, хлеб у крестьян выкупался, лодки у пристаней грузились и разгружались. В общем, вернулся он к себе уже после обеда.

А тут невдалеке от его дома — карета. Карета незнакомая, не очень дорогая, а в ней две кобылки запряжены.

«И кого же Бог послал? С худым, с добрым приехал?».

И каково было его удивление, когда у себя в прихожей он увидал своего кредитора, неприятнейшего из всех. То был банкир Остен, и с ним был ещё один невзрачный человек. Оба они поднялись, едва барон появился в доме, и оба кланялись ему весьма прилежно. Волков же с удивлением глядел на этих господ, на поклоны никак не отвечая и в покои этих господ не приглашая.

— Что-то не пойму я, Остен, в чем причина столь неожиданного визита? Я, что, просрочил какой-то платёж?

— Нет-нет, господин барон, вы ничего не просрочили, — стал уверять его визитёр. — В некотором смысле… всё даже может обернуться и обратно.

— Что? Обратно? Куда обратно? Что повернётся? Какого дьявола? — Волков голоден, он полдня провел в карете и поэтому не в лучшем расположении духа. — Потрудитесь говорить яснее.

— Я как раз о том… — тут банкир достаёт из папки бумаги и показывает их генералу, — что мы можем с вами прийти к определённому… взаимовыгодному соглашению…

Тот узнаёт эти бумаги, это его расписки под займами, под сверками его выплат и оставшихся задолженностей. Но барон не торопится их хватать и радоваться. Нет, неспроста этот банкир примчался к нему, что-то этому ростовщику понадобилось. И поэтому Волков торопиться не собирается, а собирается всё сначала прояснить.

— Яснее, Остен, прошу вас говорить яснее! — требует генерал. И прежде чем тот начал, он добавляет: — И быстрее, я занят!

— Я в том смысле, — чуть тушуется банкир, продолжая потрясать бумагами, — что у меня к вам выгодное дело.

— Выгодное? И в чём же состоит моя выгода? — интересуется барон. — Объясните наконец.

— Вот, — продолжает Остен и снова суёт генералу бумаги. — Я готов списать вам ваши долги за услугу. Всего за одну услугу.

— Вот как? — тут уже генерал улыбается. — И сколько там осталось моих долгов?

— Тысяча семьсот семьдесят два талера, — сразу отвечает Остен. — Это если округлить.

— Ну что ж, господа, проходите, — барон жестом указывает визитерам на дверь в покои: прошу вас. — Поговорим.

⠀⠀