Божьим промыслом. Кинжалы и вексели

Глава 18

А вот Бруно Фейлинг просто светился, как светятся от счастия. Он приехал из Ланна и сразу поехал в Эшбахт, рассказать дядюшке о поездке. И был необыкновенно воодушевлён:

— Прекрасен Ланн, я через него когда в прошлый раз проезжал, даже того и не заметил. Ну, глуп ещё был.

— Вижу, ты доволен не только городом, — замечает барон.

— Не только, дядюшка, не только, — соглашается Бруно. Он кладёт рядом с собой на стол книгу. То, кажется, «Жития».

Судя по его отличному настроению, генерал уже стал думать, что племянник неплохо обналичил полученные вексели.

«Тысяч пять привёз? Эх, хорошо бы то было!».

— Ну, хвались своими победами, — говорит барон.

Ну что же, Бруно и хвалится:

— Меня архиепископ принимал!

Вот уж этого Волков никак не ожидал.

— С чего бы вдруг?

— Да и сам не знаю, — отвечает ему молодой человек. — Сестрица Агнес приехала ко мне вечером и говорит: поехали. А куда — и не говорит. Только посмеивается: мол, узнаешь. Ну, я поехал с нею, и гляжу, мы во двор дворца заезжаем, она тогда и сказала: к архиепископу пойдём. Дядя, она там совсем своя уже, ходит везде, всё знает, всех знает. И я ей говорю: чего мне там у архиепископа делать, ночь на дворе скоро. А она: он тебя видеть хотел. Я ему сказала, что ты приехал, он и пожелал. Иди уже, и не упрямься, и не вздумай злить его. Да я разве бы осмелился?! В общем, он со мной говорил минут пятнадцать, за руку меня брал, сам что-то скажет, а когда я отвечаю, так прямо в глаза смотрит, слушает. Про вас спрашивал всё, про матушку тоже, про торговлю на реке и как мне живётся с женою, бывшей еретичкой. Он всё обо мне знал, кажется.

«Агнес рассказала!».

Да, Волков это прекрасно помнил: так себя старый поп и вёл обычно. Хитрый, внимательный в речах, убедительный. Просит рядом встать. Дескать, слышу плохо. Ещё и за ручку возьмёт собеседника. А глазами так и высматривает что-то в лице. Изучает.

— Было интересно с ним поговорить, он благодарил вас ещё раз за подарочек какой-то, ещё сказал, что рад, что к нему гости из Эшбахта захаживают, но потом он устал, отпустил меня, — рассказывает Бруно.

— А ты сказал ему, зачем приезжал?

— Сказал, что по торговым делам к Корнелиусу Цумерингу. А он тогда и говорит, что Корнелиус в делах денежных большой дока, и благословил меня. И вот, — тут племянник лезет под одежду и достаёт оттуда образок с Богоматерью из серебра, — мне монашка на выходе из его покоев подарила, сказала, что архиепископ этот образ благословил. Это, я так понял, всем посетителям Его Высокопреосвященства дарят.

«Не всем!».

— Ну хорошо, ты у Цумеринга был? Принял он тебя как? — продолжает интересоваться генерал.

— Так в первый же день, как приехал, так он меня сразу и принял, — отвечает племянник, — едва я тётушке сказал, что вы меня к нему прислали, она и говорит тогда: так поехали. И мы поехали к нему, — тут он вспомнил, раскрыл книгу и достал оттуда небольшую бумагу. — Это вам письмо от неё.

Волков сдержался, не кинулся сразу разворачивать листок. А положил его на стол рядом с собой, накрыл дланью. А у племянника лишь спросил:

— Значит, принял тебя Цумеринг без промедлений?

— Да, сразу. У него роскошный дом, лучше, чем у Кёршнеров даже.

— Ну, Ланн Малену не чета, а личный казначей архиепископа — не чета торговцу кожами. Ну и как тебе? Что заметил у Цумеринга необычного?

И тут племянник говорит негромко:

— Знаете, дядя, кажется, как сестрица моя Агнес всё знает во дворце архиепископа, так тётушка моя… в доме Корнелиуса…

— Объясни.

— Ну, пока я с Корнелиусом разговаривал, в первое моё посещение, она от нас ушла, а когда вернулась, то была в ином платье, что до этого.

— Я же тебе говорил, что графиня у Цумеринга в фаворе.

— Да, но я не думал, что у него в доме её гардероб, а ещё она служанок за нерадивость бранила, как своих. Грозилась на улицу гнать. Она в большом фаворе у Корнелиуса.

— И что же тут удивительного? Жена красоты редкостной, ею и принцы мучаются до сих пор, — усмехается Волков, но тут же спохватывается: — Только о том не смей никому болтать.

— Я понял, дядя.

Но генералу этого мало:

— Вообще о делах семейных, о родственниках наших, чтобы никому и ничего. Молчок! А если кто ещё спрашивать начнёт, так про того любопытного ты мне сразу скажи.

— Понял, дядя, — Бруно серьёзен. Племянник его смышлён, это конечно, успокаивает барона. А молодой человек тут же добавляет: — Тётушка по вам плачет.

— Что? — Волков удивляется. А тут ещё и письмо написала, при том-то, что писать она не больно-то любит.

— Дважды при мне такое было: один раз, когда мы вечером ужинали и про вас вспоминали, а второй раз, когда я уже уезжал, она просила вас обнять.

— С чего бы ей рыдать? — не понимает дядя.

— Говорит, грустно ей, графа она отдала в монастырь, теперь совсем одна, и плачет, говорит, все дети её по монастырям разбросаны, и ещё говорила, что чувствует себя спокойно, только когда вы рядом.

— М-м… — что тут сказать, это было для него приятно слышать; как бы высоко ни взлетала эта необыкновенная женщина, она никогда не утрачивала связи с ним. И его интерес к ней жил, какие бы другие женщины его ни окружали.

— А когда уходить собрался, она взялась меня обнимать, глядела на меня и повторяла в который раз, что находит во мне родство с вами и с графом, — Волков же ничего подобного в Бруно никогда не замечал и теперь ещё раз стал присматриваться к племяннику, а тот рассказывал дальше: — Она сказала, что всё время молится за графа и за вас. И что без вас ей неспокойно. И если бы не Агнес, так тосковать бы начала.

— Ладно, — Волков больше о том говорить не хочет, то тема для него грустная. Он и сам скучает по юному графу, вернее, не скучает, а волнуется о «племяннике», иногда даже подумывает о том, чтобы взять его к себе, чтобы быть спокойным. А вот по графине… Да, её бы он хотел видеть чаще. Ему её и вправду недостаёт. Но сейчас рассказы о них только тоску на него нагоняют. И он уже хочет слышать ответ на главный вопрос. — Ты скажи, что тебе Цумеринг сказал, сколько денег дал за наши векселя?

Тут почему-то Бруно несколько угас; он снова раскрывает книгу и достаёт оттуда ещё один небольшой листочек. На сей раз бумага плотная, красивая. И всё написанное в ней тоже красиво.

«Дом Ринальди и Кальяри. Вексель. Три тысячи сто двадцать шесть талеров чеканки казначейства Его Высокопреосвященства архиепископа Ланна. Ко предъявлению».

Генерал ещё раз перечитывает сумму:

«Три тысячи сто двадцать шесть».

После небрежно бросает вексель на стол и смотрит на племянника, и тому достаточно этого взгляда, и молодой человек начинает поспешно объяснять:

— Дядя, Корнелиус сказал — это только с верных бумаг, что он попытается что-то придумать и с другими векселями. Он сказал, что взял себе лишь десять процентов, за волнения и риски. А всё остальное Корнелиус…

— Почему ты зовёшь его Корнелиусом? — перебивает его Волков.

— Он сам так просил, — отвечает племянник чуть растерянно.

— Сам просил? — вопрос звучит очень холодно. — Вы с ним, значит, почти друзья? Или, раз он спит с твоею тёткой, может быть, родственники?

Бруно молчит, только смотрит на своего дядюшку. А тот стучит пальцем по векселю и выговаривает:

— Там было чистых векселей на предъявителя четыре тысячи двести. Тебе дали за них три тысячи сто! Где же тут десять процентов? Ещё и за погашение этой бумаги, — генерал продолжает стучать по векселю, — банкиры с тебя ещё возьмут пять!

Бруно молчит.

«Вот поэтому он и просил его называть Корнелиусом, принимал как родного — располагал к себе. Жадный, хитрый лис! Одурачил сопляка почти на тысячу монет! — и тут же хорошая мысль приходит ему в голову. — Напишу-ка я Брунхильде. Скажу, что покровитель её обманул Бруно! Что этим сильно меня огорчил!».

Наконец он смягчается:

— Ладно; ты, конечно, виноват, но я знал, с кем имею дело. Нужно было ехать самому. Просто на всё меня не хватает, — и он добавляет разочарованно: — Я надеялся, что ты справишься.

— Дядя, Корнелиус говорил, что те векселя не все надёжны, — начал племянник. — А ещё я думаю, что он не стал бы нас обманывать.

— Не стал бы? — усмехается генерал. — И почему же? Потому что тётушка твоя в назидание его потом до себя не допустит?

— Да нет… Не потому, а потому, что он про вас сказал, что вы человек, с которым распри лучше не затевать. Он вообще о вас высокого мнения…

— Да?

— Да, да… А ещё он предложил нам дело. Большое дело.

— Что ещё за дело? — конечно, Волков то спрашивает с большой долей сомнения.

— Он предложил нам организовать банк, — вдруг говорит Бруно.

— Банк? — тут генерал уже не стесняется и смеётся, смеётся над своим бестолковым племянником, которого он до сих пор полагал умным.

— Да, — спокойно продолжает тот. — Он даже сказал, что вложит в дело своих тридцать тысяч.

И вот после названия этой суммы барон смеяться и прекратил:

— Тридцать тысяч?

— Угу, — кивает племянник. — Сам предложил. И вот что он говорит: дескать, у нас здесь место очень хорошее стало…

— Это он про Эшбахт?

— Да, про Эшбахт. Он сказал, что торговля в истоках реки только расти будет, и банк в Эшбахте большой успех может иметь. Особенно если другие банки сюда не допускать. Или допускать, но на своих условиях. Он сказал, что сие вам по силам, достаточно будет банк вашим именем назвать, Фолькоф-банк. И у других всякая охота соваться в верховья Марты сразу и отпадёт.

Странное дело, но теперь генерал и не думал смеяться, теперь он смотрит на своего племянника внимательно.

— А что ещё он сказал?

— Он говорил, что ни во Фринланде и в Малене, ни у нас в кантоне ни одного серьёзного дома нет, одна мелочь, менялы да купчишки, что в рост дают понемногу. А запросы на деньги в Ланн отсюда всё чаще приходят. Тут у нас есть нужда в деньгах. И люди в Ланне занимают. Корнелиус сказал, что в Ланне на этих займах кое-кто озолотился уже.

В принципе, то было верное замечание, Волков и сам бы мог занять деньжат и на скупку зерна в урожай, и на пристройку ещё одной кузницы на реке, она точно не помешала бы и быстро себя бы отработала. А может, даже и на расширение причалов у реки. Тоже лишними не были бы. Но он замечает племяннику:

— На хороший банк, чтобы он и Фринланд, и юг Ребенрее покрыл, денег сколько нужно? Сам подумай… Идея, может, и неплохая, но на тридцать тысяч, что твой Корнелиус даст, тебе верховья Марты не покрыть.

— Вот в том-то и дело, что нет! — оживился Бруно. Глаза у него загорелись снова. — Для начала много серебра и не надобно. Надобно имя, оно у вас есть, да ещё связи надобно. Они у вас тоже имеются.

— Что это значит? Ну-ка объясни.

— Корнелиус сказал, что связи тут важнее серебра; вот, к примеру, важно, чтобы вексель ваш принимало казначейство в Вильбурге. Вы же сможете это устроить?

Теперь, после отставки его приятеля Фезенклевера, он не был уверен, что сможет о том договориться с казначеем двора, но мог бы попробовать, и потому барон и говорит:

— Ну, допускаю, что смогу. Дальше что?

— А Корнелиус говорит, что устроит приём наших векселей при дворе в Ланне. И чтобы те же «Ринальди и Кальяри» принимали их без дисконта большого. Вот уже два великих дома и один большой торговый дом нас и признают. А если вы ещё сможете устроить так, что наши бумаги будут иметь ход и в Винцлау, то это будет половина дела. Значит, наш вексель призна́ют все иные: и торговые дома призна́ют, и высочайшие. После этого, Корнелиус сказал, люди к нам деньги сами понесут, ещё будут просить, чтобы взяли.

Волков внимательно слушает своего племянника. Он понимает, что всё сказанное им имеет смысл.

«Может, потому и предлагает Цумеринг тридцать тысяч, что в том есть резон. Он в этих делах должен смыслить, не зря его старый поп из Ланна своим личным казначеем назначил, — теперь деньги, что Цумеринг не додал ему за векселя, не кажутся барону столь обидными. — Тридцать тысяч готов вложить? Ну что же, я из них в случае чего свои убытки и покрою!».

А Бруно и продолжает убеждать дядюшку, войдя в азарт:

— Мы же войдём в дело учредителями, осталось только с долями определиться, а все иные, когда мы на ноги встанем, деньги будут давать как вкладчики. Корнелиус, если мы решимся, желает внести эти тридцать тысяч за тридцать процентов в будущем деле. Он говорит, у него есть пара людей, чтобы дело начать, они знают, что делать. Он уверен, что дело стоящее: его знания, ваше имя, ваше влияние здесь, на реке… И ещё, конечно, ваши связи в Вильбурге и Винцлау дело и решат.

«Винцлау? Нет у меня пока там никаких связей. Никто из тамошних негодяев меня к казначейству и на пушечный выстрел не подпустит. Только Цумеринг этого не понимает. Может, чуть позже я там укреплюсь, когда граф Сигизмунд станет курфюрстом, а Фезенклевер укрепится возле принцессы. Тогда, возможно, я и смогу решить дело с казначейством».

Вот только зачем о том знать племяннику и Корнелиусу Цумерингу? Пока дело начнётся, в Винцлау всё уже будет к тому готово. Так что…

А племянник тем временем и продолжает:

— В общем, дядя, Корнелиус теперь ждёт от меня ответа насчёт вашего согласия.

Ничего ему пока не было понятно: как быть с долями, захочет ли Цумеринг взноса и от него? Но сама мысль была безусловно правильной. Деньги тут, в верховьях реки, были нужны.

— Ну так что мне написать Корнелиусу, дядя? — кажется, Бруно не терпелось заняться этим делом.

— Не знаю, — отвечает генерал. От денег он, конечно, отказываться не желает, но и… — Не знаю. Я Рыцарь Божий, ростовщичество мне не к лицу, — тут на челе племянника появляется изумление, даже испуг. Но Волков его успокаивает: — Уж точно в названии банка имени моего не будет…

— Но это же важно! — восклицает Бруно. — Ваше имя и герб славны на реке, это для дела было бы очень полезно!

— Ещё и герб мой хотите прибрать? — теперь уже в его голосе нет и намёка на сомнение. — Забудь! Я вам не меняла и не жид, имени моего в названии ростовщического дома не будет.

— Я понял, дядя, — теперь Бруно расстроен, это заметно.

И чтобы как-то его взбодрить, Волков и говорит:

— Можешь взять в название имя земли моей, в том мне укора не будет.

— Эшбахт? — чуть оживает племянник.

— Да. Тем более, многие меня так и называют.

— Эшбахт-банк, — произносит молодой человек. — Или Банк Эшбахта. Тоже звучит хорошо.

— И звучит хорошо, и здесь, в верховьях реки, всем всё будет понятно, — продолжает генерал. — Всем, кроме меня. Так как я ещё ничего не понял. Я хочу знать подробности, хочу видеть цифры, пусть твой Цумеринг не думает, что меня одурачит так же, как тебя.

— Значит, я пишу, что предварительное согласие от вас получил? — радуется Бруно.

— Предварительное! Именно что предварительное, — соглашается генерал.

⠀⠀