Божьим промыслом. Кинжалы и вексели

Глава 37

«Сыча надо было брать с собой. Или хоть Ежа… Они бы что-нибудь да придумали, потолковее нашего».

Ему самому не очень нравилось то, как они всё придумали. Уж больно много в этих задумках было всяких «если». Но ничего иного ему в голову не приходило. А время казалось неумолимым, требующим свершения. А иначе… Он, конечно, очень хотел бы знать, что тут затевают Малены, епископ и Гуту… Да как это можно было узнать, не схватив кого-то из них и не расспросив как следует? Тут генерал усмехнулся невесело, представив рыло жирного попа, если тот попадёт к нему в руки.

«Его и не расспросить будет, подохнет тут же от собственной злости и дряблости».

Пока же он велел людям отдыхать и сам проводил день в безделии. Да вот только это было не то безделие, которое он любил, когда можно читать целый день книгу, ни о чём не беспокоясь. Это было безделие ожидания. Ожидания важного и опасного дела. Генерал прекрасно понимал, что последствия в случае неудачи могут быть пренеприятнейшие. Вот только деваться ему было некуда. Отступить он уже не мог, не мог отойти и ждать, гадая, куда эта мерзкая банда нанесёт свой очередной удар. Ему было необходимо предвосхитить этот удар, а в том, что враг его готовит, Волков не секунды не сомневался. Вот потому и не было безмятежным его безделие. Он даже читать не мог сейчас. И к тому же у него побаливал бок. Долго сидеть в кресле без пары подушек было тяжко, хотя Гюнтер и говорил, что кровоподтёк уже начал желтеть.

За окнами начинало темнеть, стал накрапывать дождик. Волков и его люди собирались ужинать, Гюнтер уже спросил, чего бы господину хотелось на ужин, но тут вернулся Грандезе. Платье его было мокрым, ловкий человек поднялся к генералу в покои и, вытерев усталое лицо шапкой, сказал:

— Сеньор барон, Гуту и два его человека сейчас уже должны ехать в «Герцог Леопольд»! Посыльный мальчишка был у него от Маленов, те просили его быть к ним в гостиницу на ужин. Я когда убегал, его конюх уже шёл в конюшню… Думаю, коней седлать…

Волков, ни слова не говоря ему, сразу глядит за окно, а там серые от дождя сумерки, через полчаса настанет полнейшая ночь. И тогда он только и спрашивает у своего человека:

— У нас есть час?

Грандезе с сомнением пожимает плечами.

— Так на ужин они поехали, хотя и не знаю даже, усидит ли Гуту на том ужине час, при той поганой стряпне, что подают в «Герцоге Леопольде».

Но гадать и рассуждать времени нет.

— Гюнтер! Гюнтер!

Но вместо слуги в дверях появляется Биккель:

— Он внизу, сеньор. На кухне.

И теперь все сомнения и размышления, все волнения и неуверенность сразу покинули генерала, как будто и не было их. Дело началось, и посему голос его теперь был твёрд, взгляд холоден:

— Сюда его, немедленно; людям скажи, чтобы собирались, и быстро, ужинать не придётся, выступаем тотчас!

— Да, сеньор! — Биккель едва не бегом кинулся по лестнице вниз.

Почти тут же появился его слуга.

— Господин.

— Гюнтер, мы уезжаем, но ты ужин готовь, готовь, а пока давай мне одежду под доспех, и фон Готту скажи, чтобы ко мне шёл, — распорядился барон.

Это хорошо, что они всё обговорили заранее, теперь же нужно было быстро собраться, и потому, пока два человека с его кучерами побежали на конюшню, что была рядом, чтобы забрать оттуда лошадей, карету и телегу, все остальные стали готовиться.

Волков, спускаясь вниз, к поданной карете, уже облачённый в стёганку и кольчугу, на всякий случай, тут вдруг останавливается:

— Грандезе!

Луиджи, что-то говоривший жене, тут же откликается:

— Да, сеньор барон.

— У тебя там во дворе сложены мешки какие-то грязные.

— Именно так, сеньор барон, они из-под муки, той, что у меня попала под дождь, — вспомнил Грандезе.

— Прихвати пару штук. И ещё рогожу побольше, — чуть подумав, добавляет генерал. — Найдёшь такую, чтобы телегу накрыть было можно?

— Сыщу, сеньор, барон, — отвечал ловкач, хотя ещё не понимал, зачем это всё влиятельному сеньору нужно.

Как хорошо, что шёл дождик. Он не был сильным, так, лишь накрапывал, но вместе со спустившейся ночью он разогнал людей с улиц по домам. И едва перестали звонить колокола на храмах, едва закончилась вечерняя служба, так город и опустел. Люди, ещё не заперев ставен, садились ужинать, и Волков, проезжая мимо, видел через окна первых этажей семьи за столами. Хозяева тех домов, что побогаче, уже зажгли фонари над входными дверьми или воротами. Герцог любил, когда в его столице в ночи горели огни. Жители, почитающее Его Высочество, по мере сил исполняли пожелание своего сеньора. Но севернее дворца, ближе к воротам святого Павла, что выходили дорогой в сторону Фёренбурга, богатых домов было немного. И фонари горели не на всех. Тут, на улице Точильщиков, и были расположены несколько недорогих трактиров, среди которых, в удобном месте сразу у рынка, находился и «Герцог Леопольд». От него на юг, ко дворцу курфюрста, вела одна дорога; была она не самой широкой и не самой освещённой, зато это был самый короткий путь в центр, к дому Франциска Гуту. Здесь, возле небольшой площади, было неплохое место.

Сюда он и приехал, тут и остановился у стены, почти невидимый, и Луиджи выпрыгнул из его кареты и направился к освещённому въезду на двор трактира. Биккель, ехавший за каретой, не стал особо церемониться и, подъехав к одинокому фонарю на ближайшем доме, ударил его рукоятью плети. Раздался лёгкий звон, и свет погас. И Волков выглядывает из окна кареты:

«Дурень! К чему лишний раз шуметь, хозяев потревожить хочет, что ли? Чтобы те выглядывать из окон стали?».

Но, кажется, звук разбитого фонаря хозяев не побеспокоил, всё было тихо. К карете подошёл Нейман. У него в руках протазан, но капитан не дурак, он велел обвязать лезвие оружия рогожей, сам он в крестьянской куртке поверх кольчуги, шлем он надевать не стал, на голове у него самый простой каль с незавязанными тесёмками. Нейман со своими людьми, кроме одного, ехал в телеге. Головной убор промок от дождя:

— Что будем делать, господин генерал?

Волков вздыхает, он сам только что молился о том.

— Если Франциск со своими людьми ещё не уехал — Луиджи пошёл в трактир посмотреть, — то будем его ждать тут.

— Да, тут лучше, домишки тут попроще, людишки будут потише, — капитан оглядывается. — Буду надеяться, что он ещё в трактире. А людей как расставим?

Это был правильный вопрос. Они не знали, сколько у них было времени, и людей уже нужно было расставлять.

— Фон Готт и тот ваш человек, что верхом… — Волков выглядывает кареты, ещё раз осматривается, но толком всё равно ничего не рассмотреть, — пусть едут и встанут там у рынка, если Гуту решит поехать из трактира в ту сторону. Вы же со всеми остальными… Да вот тут же, в темноте вон у той стены, затаитесь, там вас и дьявол не разглядит. А как он выедет, так мимо вас не проедет.

— Нам бы ещё знать, что это он выехал, не ошибиться бы в такой темени. А то схватимся с кем другим, — продолжает Нейман.

И генерал не успевает ему ответить, тут к ним быстрым шагом приближается Грандезе, на фоне освещённого двора трактира его хорошо видно. Он подходит к карете и говорит:

— Гуту с его людьми ещё там.

Какое облегчение. Может, это и выглядит чуть кощунственно, но генерал произносит тихо:

— Господи, спасибо тебе! — и тут же уточняет у своего ловкого человека: — Ты их там точно видел?

— Их не видел, в кабак я не заходил, я же часто у его дома торчу, он ещё узнать меня может, заволноваться; я в конюшню заглянул, нашёл там его любимого коня. И ещё двух знакомых, на которых люди его приехали, они так нерассёдланные и стоят. Седло, опять же, я его знаю, — отвечает Грандезе. — Он точно ещё в харчевне. Уж вы не сомневайтесь, сеньор барон.

Тут же у кареты появляется и фон Готт, он с лошади не спускается и заглядывает в окно сверху.

— Сеньор, так он тут?

— Тут, слава Господу, — повторяет Волков.

— Вот и отлично, не люблю я ждать да прятаться, — заявляет молодец.

И тогда барон продолжает:

— Капитан, один пистолет отдайте фон Готту, один мне, и два остаётся вам. Фон Готт, капитан вам укажет, где быть. Грандезе… фонарь при тебе?

— Да, сеньор барон, — Луиджи вытаскивает из-под полы плаща потайную лампу. В ней горит огонёк, но его можно прикрыть створкой. — Вот он.

— Будь там, у выхода со двора трактира. Как они пойдут в конюшню, сразу просигналь и нам, и фон Готту на ту сторону, чтобы мы все знали, что пора, — объясняет генерал Грандезе.

— Конечно, сеньор барон.

— Капитан, как дело сделаете, так сразу мёртвых в телегу уложите, отвезём их в место, где потише, там и бросим, чтобы до утра не нашли, — продолжает говорить генерал. — Если стража сбежится, если узнают, кто это, так сразу вас искать начнут, утром могут на воротах вас остановить. Дознаваться ещё вздумают. Нам этого не нужно, — и Волков повторяет уже в который раз, чтобы все это понимали: — Всё должно быть сделано быстро и аккуратно, имейте в виду, здесь не Мален, тут мне вас из тюрьмы будет вытащить непросто.

— Так всё и сделаем, — отвечает Нейман.

— Их лошадей тоже нужно будет отсюда увести, чтобы они по улицам не слонялись… чтобы до времени к себе взглядов горожан не привлекали. Нам, как только ворота откроют, надобно выехать спокойно. А уж потом пусть тут хоть ад разверзнется…

— Понятно, понятно… — говорит капитан. — Будем стараться, господин генерал.

— Господа, держите порох подальше от воды, всё, ступайте, да хранит вас Господь, да поможет нам в нашем деле, — Нейман и Грандезе перекрестились, фон Готту того не нужно было. Он просто тянет руку за пистолетом.

Пистолеты были розданы, и все стали расходиться. Генерал так и сидел, глядя на освещённый двор трактира, больше-то и смотреть тут было не на что. Темень. Дождик. Капли залетают к нему через окно в карету, падают иной раз на руку, на сапог, но он от окна не отодвигается. Так и смотрит на светлое пятно двора. Время идёт и идёт, а дождь хоть и не усиливается, но и не ослабевает… Кучеры на козлах, видно, промокли, переговариваются негромко. Только дождь шелестит. Тут же, совсем недалеко, через шум дождя, в темноте время от времени начинает звенеть уздечка, то конь Биккеля трясёт головой, стряхивает капли с морды. Всхрапывает негромко. Ему бы в конюшню, к овсу. Всем хочется быть под крышей сейчас. И коню, и генералу, и его людям… Но они ждут… Ждут и ждут, уже довольно долго…

— Господин! — доносится с козел. Это один из его кучеров. — Никак фонарь!

Он встрепенулся. Только вот, как будто сейчас глядел туда, и ничего не было, а тут… Так и есть. В темноте перед каретой раскачивалась одинокая и вполне заметная в чёрной пелене дождика одинокая точка света.

«Ну вот и наелся Франциск, напился».

Он выглядывает в окно.

— Биккель!

— Я вижу, сеньор, — откликается оруженосец.

Генерал надеется, что и Нейман с его людьми тоже всё видят. Не могут же они то проглядеть. И вот уже вскоре на фоне горящих во дворе ламп появляется первая фигура… То несомненно всадник. За нею следует вторая и тут же третья.

«Ну, Гуту, давай… Сюда пожалуйте…».

Тут генерал ещё больше стал волноваться, с ним даже перед дуэлями его и то не такого не было. Снова стал поминать Господа. Да и как не помянуть: темень такая, что все три всадника, один за другим, как выехали со света, так и пропали в темноте. И не видно ему было, и не слышно, как в том самом мраке, оторвавшись от стены чёрной тенью, вдруг встал перед первым всадником человек и, видно, в наглом безумии своём схватил под уздцы коня всадника — да схватил крепко, конь и головой теперь не шевелит, — и всаднику тому говорит:

— Добрый господин, оделите хоть парой крейцеров, на хлеб да на ночлег, голоден я, и нет сил больше под дождём мокнуть…

— Да ты ополоумел, что ли?! — воскликнул тот человек, которого остановил попрошайка. — Отпусти коня, не то руку отрублю! — и говорил то всадник бойко, но с чужим, не с вильбургским акцентом. Только вот все верховые выехали со света, да сразу в темень. Он бахвалится, что руку отрубит, да пока ещё наглеца и разглядеть толком не может.

А двое других, что были с этим всадником, тоже остановились, и один из этих уже потянул меч из ножен.

— Два крейцера тебе! Сейчас я дам тебе два крейцера, собака!

А третий человек, выехавший со двора трактира, спрашивает, не видя ничего:

— Что там у тебя? Кто там?

— Попрошайка… — отвечает второй. Эка невидаль, у всякого кабака к ночи всегда находятся те, кого из кабака за безденежье выперли и кому некуда ночью идти. Вот они и просят денег, чтобы вернуться под кров.

Но тот, у которого коня взяли под уздцы, ответить не успел; если бы было светло, он, возможно, разглядел бы, что рука попрошайки, которой тот держит узду его коня, одета в кольчужную рукавицу… Да разве бывают попрошайки в кольчужных рукавицах? Верхового это сразу насторожило бы, и он был бы попроворнее, может, и железо достать успел бы… Но не успел… А как попрошайка понял, что все три верховых теперь подле него, вот они, рядом, так он вдруг и ударил первого в бедро длинным кинжалом… И тот лишь успел крикнуть:

— Ах, дьявол… Нож у него! Сеньор… Нож!

— Ах ты пёс! — воскликнул второй всадник, но ничего не успел сделать… Не видели господа верховые, что пока они злились на наглого побирушку, сзади из темени подошли к ним ещё двое, и второго всадника сразу пронзило копьё, ударило сзади, чуть ниже рёбер, и пошло вверх… и пронзило сердце… Второй из всадников тут и обмяк и стал наваливаться на воткнутое в него копьё уже всем телом… А первый всадник ещё успел покричать немного…

— Господи, Господи… Господи-и… — под каждый его вскрик левый бок ему пронзал сначала кинжал, а потом, чуть погодя, ударил по его левой руке с размаха и широкий тесак. Для верности. И разрубил ему и руку, и грудь, уже добивая несчастного… И, словно вдогонку, в бок правый ему ещё и протазан вогнали, но то уже скорее в мёртвого… по ошибке. И второй из верховых людей валится из седла, словно тяжёлый сноп необмолотой пшеницы.

И тут кто-то крикнул из нападавших… Или это был Луиджи Грандезе, что ли, как раз подбежавший к месту избиения с фонарём:

— Пистолет… У того пистолет!

И сразу человек, что был с копьём, кинулся к третьему и ударил того… Хорошо попал, нехорошо, копейщик в темноте не разобрал… Ткнул куда-то… Но пистолет у последнего из живых всадников на землю и упал. Звякнул о мостовую. А всадник вдруг, не будь дурак, да и дал коню шпоры… Хороший рысак, с задних ног скакнув, ударил сразу в карьер… Пошёл изо всех сил, сбив с ног копейщика, едва не потоптав его, а ещё задев и того, который начинал всё дело кинжалом…

Только тот, что был с протазаном, закричал ему вслед:

— Уходит… Один ушёл!

Волков до этого лишь едва слышавший за дождём что-то, крики эти услыхал, да ещё услыхал приближающийся к нему звон подков о мостовую… Нет, отпускать он никого не хотел и сразу открыл полку на пистолете… положил палец на спуск… А копыта коня всё ближе… Господи… Да разве попадёшь тут хоть во что-то в такой темноте? Да ещё и в окно неудобно стрелять… Он пока открыл дверь кареты, а уже разгорячённая лошадь с дыханием шумным пронеслась мимо него… Он только вслед звону подков поднял пистолет… Да и не выстрелил… Ничего не смог разглядеть… Куда стрелять-то?.. Но тут раздался крик… Крик боли и какой-то безнадёжности: А-а-а-а!.. — а потом и звон…

Так и есть, там же Биккель был верхом… Он последний из всех его людей на дороге стоял.

— Биккель… Догоните его! — кричит генерал. — Не то уйдёт.

Но вдруг слышит из темноты спокойное:

— Не нужно, сеньор, его догонять… Он уже далеко не уйдёт.

— Догоните! — почти орёт Волков.

— Сейчас, только меч подниму, — отвечает Биккель.

⠀⠀