Божьим промыслом. Кинжалы и вексели

Глава 46

Ланн хорош даже осенью, даже в дожди. Как раз после сильного ливня потоки воды вымыли с улиц города кучи летней грязи и всякого мусора. А после ещё и солнце выглянуло и колокола ударили на колокольнях. А колокола в городе знатные. Городские мастера-литейщики известны на все окрестные земли. Чистый город, свежий, яркий… Генрих Альберт смотрит на улицы, и ему тут нравится. Улицы здесь необычайно широки. Две самых больших кареты запросто разъедутся, кучерам даже и ругаться не придётся.

Одна нарядно одетая девочка лет двенадцати, выйдя с непокрытой головой на порог хорошенького домика, жевала булку, но увидав в проезжающей карете мальчишку, что смотрит на неё с интересом, корчит ему рожицы и вызывающе танцует, по-дурацки выделывая ногами смешные выкрутасы. Скорее всего, она разглядела шрамы на лице у мальчишки, но Хайнц смеётся и оборачивается к отцу и сообщает радостно:

— Батюшка, вы видели? Дева танцует и кривляется.

— И то, и другое девам присуще, — замечает ему в ответ барон, так и не соизволив выглянуть в окно. — Привыкайте к тому, Хайнц.

И настроение у мальчика прекрасное, он снова спрашивает у отца:

— Батюшка, мы приехали в Ланн, вы мне купите военную одежду?

— Всё, что пожелаете, — обещает отец.

— А коня, как у Карла?

— Зачем нам покупать коней, если у нас с вами их целая конюшня?

— Я хочу такую лошадку, как Морква у Карла.

— Мы что-нибудь присмотрим, — обещает отец и чуть заметно улыбается. — Но некоторое время конь вам не понадобится. Вам надобно учиться.

Это мальчишку вовсе не смущает, он не обращает на слова отца внимания и снова смотрит в окно, а за ним прекрасный Ланн. И только у баронессы лицо серое, суровое, холодное. Хорошо, что Генрих Альберт на мать сейчас не глядит.

Барон решил остановиться на известном в городе постоялом дворе «Святого Людвига», как раз рядом с одноименным собором. Место здесь было тихое, а дома вокруг богатые. Но двор тот был вовсе не дёшев; за покои для себя и баронессы, за комнату для сына, за две комнаты для слуг, за места в конюшне, за места под его кареты и телегу пришлось выложить за сутки неслыханные девять с половиной талеров. Кажется, больше с генерала никогда ни в одном постоялом дворе не брали. И это без стола для него, прокорма для людей, воды и фуража для лошадей. Впрочем, последние удачи, его пополнения, да ещё то, что самые злые свои долги он погасил, позволяли ему на подобные траты смотреть сквозь пальцы, тем более что рост цен на олово внушал ему надежду, что вскоре он расплатится со всеми долгами полностью, и это позволит наконец, в самом ближайшем будущем, заняться обустройством замка. Ах, если бы не подлость Бригитт, то освобождение от долгов можно было бы считать делом свершённым…

А сейчас он прикидывал, что займётся замком… например, уже через год-полтора. Но пока Волков был в Ланне, самом большом, самом красивом и, наверное, самом богатом городе всех южных земель империи. И тут у него немало дел. Дело первое — определить сына к монахам на учение. То, что жена к этому делу не расположена и строит постные лица, ну так ей на роду написано те лица строить. Хайнц неглуп, он должен развить то, что дано ему Господом. Может, мамаша ещё потом гордиться сыном будет. И посему, едва осмотрев покои, ещё слуги не разложили вещи барона и баронессы, а он уже сел писать письма «родственницам». Писал он и Брунхильде, и Агнес, сообщал, что приехал и где остановился. После чего переоделся и с баронессой и сыном спустился к ужину. А едва поужинал, так приехала и Агнес. Она, сделав книксен «дядюшке» и «тётушке», сразу кинулась обнимать Хайнца:

— Ах, дорогой Генрих. Какой вы славный, — она отстранялась от него, глядела и снова привлекала к себе.

— Ну что же вы, кузина Агнес, не видите, что у меня шрам? — он указывает пальцем себе на переносицу. — Вот же, вот!

— Ах, какие это пустяки! У нас в Ланне есть кавалер Кольбиц, так вот, на прошлом турнире в честь прихода весны его сильно ударили в шлем копьём, и с тех пор у него на щеке шрам, так всё одно, все дамы города от него без ума, — рассказывает Агнес, а сама ерошит Хайнцу волосы на макушке. — Шрамы — то украшение для истинных рыцарей. Уж поверьте, братец.

Она была необыкновенно приветлива с мальчиком, ласкова с ним, вот только Волкову хотелось… чтобы она побыстрее убрала от его сына руки. Хотя виду он и не показывал и лишь улыбался, глядя на них. А баронесса наконец чуть потеплела. Она, барон это давно приметил, была расположена к «племяннице». А та продолжала болтать с ребёнком:

— Вы ещё играете теми солдатиками, что я вам подарила?

— Играю! Но Карл уже сломал мне арбалетчика и ещё двух солдат! — восклицал Хайнц почти с возмущением. — А ещё один потерялся.

— Ах, как это дурно, — понимает его «кузина».

— Батюшка говорит, что наш Карл болван.

— А вам нужно любить вашего брата, он вам дан Господом, — наставляла мальчишку Агнес. — А насчёт солдатиков не переживайте, я вам ещё других подарю, и рыцарей ещё.

— Когда? — сразу интересуется мальчик.

— Скоро, скоро, — обещает ему «кузина».

Мать смотрит на всё это почти с умилением, а Агнес, наконец выпустив мальчишку, говорит ей:

— Хорошо, тётушка, что вы приехали с ним, завтра же поедем в монастырь, я покажу вам, как там хорошо, вы будете покойны.

Да, Агнес действительно имеет на Элеонору Августу влияние. Они садятся за стол, мать берёт сына на руки, и женщины начинают говорить, говорить… А тут ещё и Брунхильда приехала. Прекрасна, как всегда, только лишь бледна. Утончённа. Одета прекрасно. Откуда только деревенская девка этому всему учится? Может, у жён видеть и тянуться к красивому — в крови? И три женщины, заказав ещё еды, сладостей и вина, сидят и разговаривают довольно долго. Тут уже и ночь приходит. Наконец «родственницы» прощаются с баронессой и почти заснувшим Хайнцем, договариваются встретиться у монастыря завтра в полдень, после идут к выходу. Барон их провожает.

На прощание Агнес говорит «тётушке»:

— Не забудьте в монастырь взять вуаль, иначе не пустят.

Барон, уже на улице, нежно целует сестру в щёки, прежде чем та садится в карету, а вот «племянницу» останавливает:

— Ты мне надобна.

— Что такое, дядюшка?

Это было второе дело, ради которого он сюда явился.

— Мой слуга… новый, — он думает, как ей всё лучше объяснить. — Ему снятся дурные сны. Что-то с ним не так… Мой старший слуга предлагал его уволить, да вот я что-то никак… Подумал, что надо с тобой сначала поговорить.

— Правильно подумали, — сразу соглашается с ним дева. — У меня есть хорошие монахи в знакомцах, они умеют распознавать бесов в человеке и одними лишь разговорами могут унять страждущие души.

— Боюсь, что это не поможет, — продолжает генерал. — У него… особенные сны. Вот из-за них-то я и привёз его сюда, иначе давно бы рассчитал его.

— И что это за сны, дядюшка? — заинтересовалась Агнес.

— Ему снится один человек… — начал генерал. — Один взрослый человек, который может прикидываться мальчишкой. И такое ему снится часто. Этот человек как будто ищет его… моего слугу… в его снах, как будто не видит его и зовёт всё время.

— И что же? — не понимает «племянница». — Мало ли что кому может сниться?

И тогда генерал поясняет:

— Такого человека, ну, что видит мой слуга во снах, я случайно выпустил из замка Тельвисов. Точно такого, как описывает мой слуга.

А вот тут Агнес молчит. Молчит, стоит подле него и молчит… И барону кажется, что она озадачена этим его рассказом…

— Ну, что ты думаешь? — Волкову не терпится знать её мнение на сей счёт.

А дева вдруг и отвечает ему:

— Вы правильно сделали, дядюшка, что не рассчитали его сразу. Правильно сделали, что привезли сюда.

«Вдруг?» Да нет же, он почему-то знал, что она так ему и скажет. И он тогда спрашивает:

— И что будем делать?

— Завтра мы днём будем заняты, а к ночи… — она задумывается. — К ночи вы привезёте его ко мне домой. Я его… посмотрю.

— Мне его к тебе привезти? — спрашивает барон.

— Ну не в купальню же… — ехидничает «племянница».

«Купальня!».

И тут генерал вспоминает:

— Ты Бруно в купальню водила.

— Ну а что же… Пусть братец узнает, что и другие женщины есть, кроме его жены, раз та над ним измывается и месяцами до себя не допускает, — Волкову это слышать неприятно. А Агнес и продолжает: — Да вы не волнуйтесь, дядюшка, то была тихая купальня, ночью там народа почти не бывает. Нас никто не видел. И с нами ещё одна жена была. Красивая. А братец, после, так печалиться перестал.

Барон не хотел знать подробности того похода в купальни, и поэтому лишь говорит ей:

— Не тронь его больше.

— Его всё больше моя знакомица трогала, но раз вам так хочется… то больше его не трону… — заявляет «племянница». — Хотя ему та купальня очень понравилась.

Ну, в этом Волков как раз и не сомневался.

Баронесса надела самое строгое из своих платьев, и с самого утра, едва позавтракали, семейство Рабенбургов зашло на некоторое время в соседний храм, где некоторое время молилось, а потом поехало по лавкам. Нет, не по тем лавкам, что интересуют дам. А по тем, что интересны детям. Игрушки! Вот что было надобно людям, приехавшим издалека. В Малене и близко не было всякого такого. Портные тоже были среди их дел, но в этот раз матушка ни на что не претендовала, кошель барона был раскрыт для его Хайнца. И он, в счастии своём, этим пользовался. Раз отец сказал, что купит "всё, что пожелаете", значит, так всё и было. Солдатики самой тонкой работы — пожалуйста. Шлем и кираса с поясом и мечом — пожалуйста. Кавалерийские сапожки — какие только захотите. Потом, когда сын уже устал от покупок и насытился всем, семья поехала обедать. И на этом обеде отец и сказал Генриху Альберту, что его ждут в местном монастыре, где он останется на обучении.

— Один? — только и спросил Хайнц. Он перестал есть жареную куриную ногу и глядел на отца в ожидании ответа.

— Нет, там с вами будет ваш кузен, граф Георг Иероним, а ещё ваш учитель Олаф.

Тут генерал заметил, что баронесса начала комкать платок… Ну так и есть, у неё на глазах появились слёзы, да вот только мальчик совсем не собирался рыдать:

— Граф Георг там будет?

— Да, — подтвердил отец.

— Графа Георга я люблю, он со мной никогда не дерётся, — заявил сын и снова принялся за курицу.

Ну что ж… Это устраивало барона. Вскоре они закончили обед и выехали к западным воротам города, так как монастырь Святых Петра и Павла находился за чертой города, хотя и совсем рядом с городской стеной.

А там, возле ворот монастыря, уже их ждали в своих каретах и графиня фон Мален, и дева Агнес Фолькоф. Когда чета Рабенбургов прибыла, дева подошла к воротам и, постучав, потребовала у привратника:

— Скажи отцу Мартину, что графиня фон Мален, баронесса и барон фон Рабенбург и дева Фолькоф просят его принять их.

А пока брат-привратник, закрыв дверь, доносил сообщение до своего начальства, Агнес подошла к «дядюшке» и сказала:

— Дядя, аббат о том просить не будет, но вам надобно будет сделать какое-то пожертвование монастырю.

Он всё это понимал.

— Я взял немного денег, но не знаю, сколько надобно, — и тут он спрашивает у Брунхильды: — Графиня, а сколько жертвовали вы?

— Я не знаю… — беззаботно отвечала та. — В тот раз платил Корнелиус.

«Ну разумеется, Корнелиус».

Барон не смотрел на жену, но был уверен, что она после этих слов в своём обыкновении поджала губы: «Ах, как это похоже на графиню».

А вскоре появился привратник и сказал, что аббат готов их принять.

— Надобно накинуть вуаль, — сказала Агнес, обращаясь к баронессе. — Нельзя смущать братию.

И когда они вошли в монастырь, с личного дозволения аббата… барон был удивлён так же, как и баронесса. Стены монастыря были не новы, а местами и облуплены. Зато внутри перед ними открылся прекрасный сад. Да, сад с яблонями, кое-где ещё усыпанными яблоками, а также с ухоженными вишнёвыми деревьями. Аккуратные дорожки из песка вились среди деревьев. Везде было чисто. А среди тех деревьев стояли широкие скамьи, а на них мальчики всех возрастов, иной раз с книгами, там же и монахи. Мальчики поглядывают на чужих людей, но взгляды их коротки. Взглянут — и отвернутся тут же к учителям. Женщины шли за провожающим их монахом, закрыв лица вуалями, а руки перчатками, а за ними шёл Хайнц в маленьким шлеме и при маленьком мече, этот славный воин держал отца за руку и смотрел на всё с интересом, особенно на группки более взрослых мальчиков. Кажется, его вовсе не пугал монастырь. Последним же шёл учитель Олаф Бернбахер, он оглядывался по сторонам и, судя по всему, его монастырь тоже не очень пугал.

⠀⠀