Божьим промыслом. Кинжалы и вексели

Глава 48

Агнес, как и обещала, появилась уже после ужина, и баронесса была рада с нею поболтать, рассказать ей, как тяжко она страдает, отдав сына монахам, да вот «племянница» её больно торопилась и говорила ей:

— Вы уж, тётушка, не взыщите, но мне с дядюшкой ехать надобно.

— Да куда же в ночь-то? — удивлялась Элеонора Августа.

И Волков сам бы того не придумал, но Агнес, кажется, всегда знала, что ответить тётушке:

— Его Высокопреосвященство ждёт дядюшку, просил его привезти.

— Приём у архиепископа? — баронесса сразу оживилась.

— У архиепископа не приём, у него бессонница, — отвечала ей Агнес. — Опять до утренних звёзд будет болтать по-стариковски.

— О делах? — уточняла баронесса.

— О делах, о делах, — убеждала её племянница; и добавила, уже обращаясь к дяде: — Не забудьте, дядя, холопа своего Петера взять, он там вам понадобится.

Волков собрался и взял с собой Петера, и поехали они по ночному городу. И даже сейчас он ему нравился. Заведения открыты, а там музыка, почти у каждого дома фонарь над дверью.

«Тут злодейство какое задумаешь, так для него ещё и место поискать придётся. Свет везде!».

Поехали все в его карете, Волков и Агнес сидят на одном диване, Петер напротив них. Притих. Ему явно страшно. А «племянница» и шепчет дядюшке сначала:

— Графиня нынче в монастыре. Ждать вас там будет. Я этого, — она имеет в виду слугу барона, — заберу, а вы к ней езжайте. Утешьте её, а то она последнее время извелась вся.

— А из-за чего же? — так же тихо спрашивает генерал.

— Да из-за всего… — отвечает Агнес. — Дети не с нею, молодость уходит, будущего не видит… По дочерям скучает… Герцога и особенно герцогиню ненавидит…

— Ненавидит герцогиню? — тут он говорит ещё тише, на ухо «племяннице». — Отчего же?

— Графиня полагает, что это она у неё дочерей забрала. Мол, по её высочайшему велению то было.

— И зачем же? — Волков понимает, что скорее всего это не так, тут дела кровные, дочерей своих, пусть и незаконнорожденных, курфюрст от себя не отпустит из соображений безопасности, чтобы, не дай Бог, замуж не за того не выскочили. А Агнес ему и объясняет:

— Чтобы отомстить Брунхильде за те годы, что она её своим житием в замке унижала. Своей красотой и тем, что герцог от неё без ума был, что наряды и драгоценности ей покупал. А на жене экономил.

— Ах вот как…

— Уж так, дядюшка… — они некоторое время едут в тишине, а потом «племянница» спрашивает у слуги:

— Петер! Расскажи мне, что тебе снится.

Молодой человек робеет, он отвечает не сразу:

— Человек мне снится. Сам уже взрослый, но выглядит как мальчик.

— Я тебе говорил про него, — вставляет тихо генерал, снова наклонясь к племяннице. — Его Виктором, кажется, звали, он выглядел как мальчишка, котом орал. Мерзкий был… Удавил бы сейчас выродка сам… Обманул он меня тогда, не пойму как…

А молодая госпожа ему кивает и говорит уже слуге:

— И что тебе этот человек?

— Ищет меня, у самого глаза открыты, а он как будто меня не видит, руками шарит и зовёт, всё время спрашивает, где я…

— А тебе, поди, страшно, — догадывается Агнес, но в её голосе нет и намёка на сострадание. Скорее интерес по делу.

— Страшно, госпожа… Так страшно, что хоть не засыпай, особенно когда руки рядом с моим лицом, — продолжает слуга. — Так тут уже бежать хочу. А он всё время просит: «Ответь, отзовись, где ты?». И так без конца… А я знаю, что отвечать ему нельзя… А он всё зовёт и зовёт, и я думаю, что когда-то не выдержу…

И тут он всхлипывает. Господин не видит лица слуги, но понимает, что тот плачет… от страха, что ли… Петер собрался ещё что-то сказать, но Агнес обрывает его:

— Хватит. Не смей выть… Я посмотрю, что с тобой сделать можно… — и потом она обращается к «дядюшке»: — Правильно сделали, что привезли его…

Наконец они подъезжают к её дому. Тут, как ни странно, темно, наверное, самое тёмное место на всей улице, и молодая женщина, не дожидаясь, пока Биккель откроет ей дверцу, выбирается из кареты и уже снаружи говорит:

— Дядюшка, подождите меня, я постараюсь быстро вернуться…

Скрипит дверь, мелькает свет фонаря, и она скрывается за воротами; и среди ночи Волков разбирает за воротами мужской голос… И сразу угадывает его, этот хриплый голос принадлежит мрачному человеку, в щеке у которого дыра, спрятанная за чёрной щетиной. А Петер снова всхлипывает, а потом всё-таки осмеливается спросить:

— Господин, а что со мной будет?

— Ничего дурного с тобою не случится, — заверяет его барон. — Наоборот, госпожа поможет тебе. Поможет избавиться от этих снов.

Волков не знает, поверил ли ему Петер, но больше молодой слуга вопросов ему не задавал. Проходит время, и Агнес наконец появляется. Дверь в воротах раскрывается, и за госпожой выходит и горбунья, она несёт в руке стакан, за ними, с лампой в руке, коренастый муж с чёрной бородой; и, подойдя, госпожа заглядывает в карету.

— Где ты там? Выходи сюда, — Петер же не торопится, копошится в тёмном углу кареты. И тогда Агнес повышает голос: — Ну где ты?

— Иди уже, — говорит молодому слуге господин. — Не бойся.

— Господин… — начал было Петер.

Но генерал настаивает:

— Иди к ней!

Петер подвигается к дверце кареты, он мешкает на выходе, и тогда его из кареты едва не за ногу вытаскивает Игнатий.

— Зельда! — окликает госпожа.

И едва молодой слуга оказался на мостовой, так горбунья уже подносит ему стакан: пей давай!

Петер берёт стакан.

— А что это?

— Пей! — резко произносит Агнес.

Как тут можно противиться? И молодой человек с опаской или нехотя начинает пить из стакана; и, сделав несколько глотков, отрывается от посуды и спрашивает:

— Господи, что же это?

— Допивай всё! — настаивает Агнес, и Петер ей подчиняется. Пьёт медленно.

Волков не задаёт лишних вопросов. Ни чем племянница поит его слугу, ни почему она то делает на улице, а не в доме. Нет, он давно уже понял, что лучше о таком эту умную женщину не спрашивать.

А Петер уже допил содержимое стакана, и горбунья у него посуду из руки тут же забрала. А молодой человек меж тем покачнулся, точно пьяный. И сначала его под руку, чтобы он не упал, хватает горбатая служанка Агнес, а за нею и мрачный Игнатий поспел. И они повели его в ворота. А «племянница» и говорит «дядюшке»:

— Погляжу, может, что получится. Вы его заберите утром от меня… Только до рассвета приезжайте…

— Хорошо, — отвечает генерал.

— А сейчас к графине езжайте, порадуйте её, да как следует, а то я её успокаивать уже из сил выбилась, — продолжает Агнес. — Она в монастыре сейчас, помните, где он?

— Помню.

Он не переставал удивляться умению «племянницы» всё устраивать и обо всём договариваться. Вот и теперь ему ничего и никому не пришлось объяснять. Только подъехал к монастырю, только один из его людей постучал, а дверь тут же и распахнулась: добро пожаловать, господин барон. А графиня его уже ждёт; он ещё по крутой лестнице вверх ковыляет в сопровождении старой монахини, а Брунхильда уже с лампой у двери стоит. А едва дверь заперли, так кинулась обнимать. И тому барон рад бы был, да только глупая женщина опять рыдать надумала.

— Ну будет тебе, будет, — он гладит её по волосам, так как графиня уже к постели приготовилась и вышла к нему простоволосая. — Чего ты слёзы-то льёшь?

— Так скучаю, — отвечает она и вытирает глаза. — По сыну, по дочерям, по вам, господин мой. Больше-то у меня и нет никого… — говорит она, а сама помогает ему раздеться, снять пояс с мечом, снять шапку…

— А Агнес? — напоминает ей генерал.

— Она мне большая помощь, да разве она мне дочерей заменит? — Волков тем временем садится к накрытому столу, он морщится, вытягивает и растирает ногу. Уж больно крута тут лестница, или устал он ходить за день… Брунхильда же наливала в стаканы вино, а тут заметила его гримасу и сразу отставила кувшин и к нему:

— Давайте подсоблю, — и сняла с него туфли. Стала ногу ему растирать, и спрашивает: — Может, что нужно сделать? Как помочь?

А Волков по щеке её проводит рукой, касается её кожи пальцами и, чуть улыбаясь, говорит ей:

— Разденься.

Тут и она едва заметно улыбнулась:

— Как знала, специально платье крестьянское надела, чтобы без шнурков да завязок.

Она через голову сняла платье, на секунду оголив бёдра, но потом, бросив одежду на лавку, одёрнула прозрачную рубаху, думая остаться в ней.

— Её тоже снимай, — дёргает лёгкую ткань барон. — Снимай.

Она скидывает рубаху, остаётся лишь в чулках и башмачках. Удивительно красива… Хочет сесть с ним рядом, но он ей не позволяет, останавливает красавицу…

— Подожди, дай погляжу на тебя.

— Что? — Брунхильда улыбается — почти так же, как в первый их раз, в замызганном трактире в Рютте. Как в молодости.

— Ты прекрасна, — говорит ей барон, а сам приближает её к себе и гладит по заду.

— Да уж не так, как раньше, — с печалью в голосе отвечает ему женщина.

— Не так, — вдруг соглашается он, — ты стала ещё лучше, чем раньше. Ещё притягательнее.

И тут она присаживается с ним рядом и обнимает, обнимает его, как будто изо всех сил, а потом начинает целовать, целовать, как будто остановиться не может, и произносит вдруг, оторвавшись:

— Пойдемте уже в постель… Или поесть желаете, братец?

— Потом поем, — отвечает красавице генерал.

Но есть они так и не сели, генерал ужинал недавно, видно, и Брунхильда тоже; она после, когда встала омываться, налила стакан до краёв вином и выпила его, как от жажды, с удовольствием, тут же налила ещё раз, принесла то вино Волкову. Легла с ним рядом, прислонилась к нему. Прижалась. Волков полулежал в перинах, пил вино не торопясь, гладил женщину по спине и заду, а она и спрашивала у него:

— И когда вы уедете?

— Не знаю, может, ещё день побуду.

— Опять я одна останусь, — говорит Брунхильда, и снова с печалью в голосе. Вздыхает.

— Ну как же одна? — не понимает барон. — У тебя ведь тут друг есть.

— Корнелиус? — как-то без восторга спрашивает женщина. И потом соглашается: — Вроде как и есть.

— Что значит «вроде»? Он, что, не заботится о тебе? — генерал не понимает. — Или… ты ему надоела уже?

— Да нет — заботится; и не надоела ещё, кажется, — отвечает графиня. — Часто меня к себе зовёт… Просто…

— Что просто? Что же тебе от него нужно?

— Чужой мне человек… Герцог, так тот величественнее был, шла с ним, так мне кланялись, шла без него — все всё одно кланялись. Он ещё страстен был. Зол, холоден бывал, так всё равно к нему сердце лежало… Хуго Чёрный — он хоть и не богат, зато весел, лёгок и не боится ничего… С ним и танцевать ездили, и на охоты… С ними жизнь была… А с Корнелиусом нет ничего. Ужин да постель, вот и весь вечер с ним, а если и едем куда, так он про дела говорит… И следит, следит всё время… С кем сидела заметит, с кем танцевала, а потом спрашивает: о чём ты с тем говорила, а о чём с этим? Всех слуг в моём доме допрашивает: что я, с кем, да куда? А сам же говорит лишь о деньгах, о делах да о землях… О землях всё говорит, о войне будущей… Всё с банкирами да богатеями местными… И не только с местными, к нему и из Эксонии люди приезжали. Он им пиры задавал. Меня на те пиры звал. Хвалился мной. Но сам всё больше о деньгах с ними говорил. О том лишь все мысли… — она делает паузу и после добавляет с горечью: — Не мил он мне, братец, не мил. Как ест — не нравится, как говорит, как целует… Ласки его скучны. Всё в нём не то…

Вот только из последних её слов генерал запомнил лишь, что Цумеринг говорит о землях и о будущей войне. Остальное всё, всё это: мил-не мил, как ест, как целует — всё это вздор бабий… Пустое. И тогда он даёт ей стакан:

— Налей ещё.

Брунхильда идёт к столу, выпивает там ещё целый стакан сама, а потом, когда наливает ему, он и спрашивает у неё:

— А что это за война, о которой говорит Корнелиус?

— Так большая война грядёт в южных странах, — женщина подходит к барону, отдаёт ему стакан, полный до краёв, и присаживается рядом, гладит его по бедру, касаясь пальчиками его естества, — король с императором уже той весной и начнут. Так Корнелиус с дружками к тому времени деньги готовят. Собирают где могут.

— Зачем им деньги? — спрашивает Волков; ему нравятся её прикосновения, но и то, о чём говорит графиня, ему тоже интересно.

— Так в долг давать, — отвечает Брунхильда.

— Кому?

— Да им, кажется, всё одно — хоть королю, хоть императору, — говорит женщина и снова ложится рядом с ним. — А ещё думают земли новые скупать у того, кто победит. Земли поначалу дёшевы будут. Говорит, что мне поместье хорошее раздобудет. С виноградниками обещает. Да только… Не нужно мне ничего от него.

«Не нужно? С каких это пор ей ничего не нужно? — тут уже Волков удивляется. — Агнес права, графиня и правда в печаль впадает!».

И тогда он выпивает вино и бросает стакан на ковёр подле кровати, сам же притягивает к себе прекрасную женщину поближе. Агнес велела порадовать её как следует, так надо радовать графиню, надо радовать, чтобы поменьше рыдала.

Было тихо, не жарко и не холодно. Брунхильда прижималась к нему и обнимала так, как будто нипочём его не отпустит, даже когда придёт рассвет. Дышала ему в щёку и даже ногу положила на него, не спала, но ничего не говорила, а он от выпитого вина и приятного утомления потихоньку проваливался в дрёму. И как раз тут за дверью на лестнице послышались бойкие шаги. Графиня сразу встрепенулась, подняла голову, убрала волосы с лица. Она с беспокойством глядела на дверь. Но генерал не был сильно обеспокоен, шаги были частые, мелкие — к двери понималась женщина.

«Монахиня пришла. Рассвет, что ли? Так быстро?». Ему совсем не хотелось вставать из постели. Хотелось ещё полежать в объятиях красавицы. Заснуть в них. Но нет. В дверь постучали. Постучали настойчиво. А потом из-за двери донёсся знакомый голос:

— Дядюшка! Откройте!

Это была Агнес и была она, кажется, взволнована.

— Открой! — говорит генерал, и Брунхильде повторять больше не нужно, она, как была нага, так встала и пошла отпирать, приговаривая:

— Рано же ещё! Чего она?

Покои освещало всего две лампы, одна на столе и ещё одна возле кровати, но даже при том скудном свете в лице «племянницы» можно было угадать утомление… Красивое лицо молодой женщины было серым и уставшим…

«Видно, она не спала совсем… Видно… что-то поняла про Петера!».

И он сразу спрашивает у неё:

— Случилось что?

— Случилось, — отвечает Агнес. И удивляет его, добавляя: — Думаю, дядюшка, вас то касаемо… Из Винцлау гонец ко двору приехал.

«Из Винцлау? — кажется, ему стало чуть спокойнее. — Значит, не с Петером? Но приехала ночью? Полночь же едва минула…».

— И что там в Винцлау?

— Ко мне человек прибежал, вот только, — продолжает Агнес. Она подходит к столу, берёт с блюда кусок розовой ветчины с заметным краем белого сала, наливает себе вина в стакан и говорит после: — Письмо пришло архиепископу. Человек мой сказывал, что в Эдене, в замке маркграфини, тому четыре дня, ножом исколот граф Сигизмунд фон Нахтенбель…

— О Господи! — произносит Брунхильда. — Милый мальчик… Я же его знала…

— Исколот? — Волков даже не взглянул на красавицу. Он отказывается в это верить. — При нём охраны было пять дюжин отборных людей.

— Бил его не муж, била его жена, какая-то баба из прислуги, — продолжает племянница. — Вот и не досмотрела его охрана, что у неё нож.

— Жена? — и это у генерала вызывает сомнение.

Но Агнес, усевшись за стол, глядит на него глазами тёмными и произносит:

— Нож у неё был смазан ядом каким-то, раны графа легки, да сам он едва дышал, при смерти был, когда курфюрсту то послание писалось, — сказав это, Агнес садится на лавку и начинает с удовольствием поедать ветчину с хлебом, запивая её вином.

А Брунхильда, так и стоявшая рядом с «племянницей» без одежды, с распущенными волосами, и спрашивает у неё:

— И что же будет теперь?

Агнес прожевала ветчину, проглотила прожёванное и лишь после ответила просто:

— Теперь война будет.

Продолжение, если всё пойдёт по плану, будет в ноябре.

⠀⠀