Божьим промыслом. Кинжалы и вексели

Глава 35

Ещё до рассвета он встал и начал собираться в дорогу. Гюнтер принёс воду и дорожную одежду. Всё было как обычно, разве что слуга, немногословный по утрам, вдруг сам заговорил. Он, беря приготовленные чулки, протягивал их господину со словами:

— Вы просили сказать вам, если что-то будет.

— Будет? Ты про что? — не понял генерал. Он принялся натягивать те чулки.

— Я про Петера.

Волков, натянув один чулок и взяв уже следующий, замер и посмотрел на Гюнтера.

— И что же он?

— Нынче ночью он перепугал лакея, что сидит при ваших покоях — вышел из нашей комнаты и пошёл к лестнице… В исподнем, — стал рассказывать слуга. — Лакей был напуган; сначала, говорит, подумал, что Петер идёт по нужде, но тот шёл с закрытыми глазами и что-то говорил. И шёл прямо к лестнице. Тогда лакей стал его останавливать, а… наш парень стал шипеть на него. И браниться непонятно.

— Шипеть? — переспросил генерал. Слуга подал ему панталоны и стал помогать барону надеть их.

— Лакей так и сказал, — продолжал Гюнтер, подавая господину рубаху. — Правда, лакей не понял ни одного слова из того, что сказал Петер, но понял, что тот бранится. А потом он открыл глаза и словно проснулся. И спросил у лакея, зачем тот его вывел на лестницу.

Генерал молча накидывает колет и подходит к окну. А там осенняя предрассветная чернота. А слуга продолжает рассказ:

— Петер тогда вернулся в нашу комнату и лег спать как ни в чём не бывало, я здесь уже проснулся, и Боймер проснулся, — это был один из людей Биккеля, который должен был сторожить покой сеньора. — Мне тогда лакей всё и рассказал. А утром я спросил у Петера, разумеет ли он иные языки, кроме нашего. И он сказал, что иных языков не знает.

— Шипит и знает другие языки, но только во сне, — резюмировал генерал. — А утром…

— А утром он даже не мог вспомнить, что делал ночью, — продолжал слуга. Он подошёл к господину и стал расправлять кружева на воротнике.

— И что же ты обо всём этом думаешь? — наконец спрашивает барон, подходя к зеркалу и оглядывая себя.

— Думаю, что юноше надобно дать расчёт, — после паузы произносит Гюнтер.

— Расчёт? — Волков ещё некоторое время оглядывает себя: да, его всё устраивает. Костюм безупречен. — Расчёт, значит. Возможно, ты и прав. Самые простые решения в большинстве случаев — самые правильные, — но он почему-то не спешил рассчитать молодого слугу. Да, кажется, Гюнтер не зря предлагал его уволить, основания были, были… — Значит, ты думаешь, что это всё… — он не договорил, давая слуге закончить.

— Думаю, что это колдовство какое-то, — без всякой вежливости отвечает Гюнтер. — И то колдовство вы сами знаете чьё.

Да, да… Знал. Вернее, полагал, что знает. Вот только почему-то… он не хотел выгонять Петера. Почему? И сам на этот вопрос, спроси его кто, не ответил бы.

— Скажи ему, что он с нами в Вильбург не едет. Пусть пока тут подождёт меня.

— Как пожелаете, господин, — слуга поклонился. — Велите подавать завтрак?

— Да, распорядись. Надеюсь, хозяев мы не потревожим столь ранним застольем.

Сел он за стол, ел без аппетита отличный паштет и думал о том, что все эти ночные странности с Петером стали происходить как раз после того, как он разворошил гнездо туллингенцев в Эвельрате.

«Совпадение или нет?».

Да разве тут угадаешь? Но он совсем не удивился бы, если бы то были происки поганых бюргеров. В общем, чувствовал он себя не очень хорошо после всех этих мыслей. И был рад, что никто из хозяев дома в такую рань не явился к столу, и он смог позавтракать в одиночестве.

Дороги. Они давались ему всё тяжелее. Раньше Волков и не замечал их; за книгами, за мыслями и за стоянками в разных местах, дороги проплывали почти незаметно, но теперь и читать ему не читалось, и мысли у него становились всё тяжелее, всё неприятнее. Вот сидел он, глядел в окошко на мокрые от дождей просторы, а сам думал… Про Петера. Про мелкого и отвратительного колдуна, что был у него в руках и ушёл живым. Или про Гуту и семейство Маленов, что замышляют очередную подлость. Какие тут могут быть книги?

Да ещё и карета госпожи Кёршнер была совсем не так хороша, как его собственная. Карета была нехороша, а дороги от дождей уже и вовсе плохи. В довершение ко всему, видно от проклятых мыслей, он совсем не мог заснуть в придорожных трактирах без сонного зелья монаха. Ещё и еда придорожная дурная. В общем, три дня он был не в духе. Не в духе генерал пребывал и когда въезжал в столицу земли. Въезжал уже к вечеру, без охраны, чтобы не привлекать внимания. Были с ним лишь два кучера, фон Готт и Гюнтер. И даже фон Готт сидел с ним в карете, а не ехал верхом. При въезде, у ворот, стражнику Гюнтер назвал не его имя, а чужое. Выдуманное. И так, под чужим именем, он и въехал. Нейман же и все его люди вообще поехали к другим воротам; все они были одеты в одежду самую простую и ехали на подводе, оружия при себе не имея. Дескать, мужики-подёнщики едут в город после сбора урожая, чтобы за осень подзаработать что-нибудь. Но все они собрались на улице Кружевниц. У дома барона.

— Слышите, как чесноком пахнет? — замечал фон Готт, высовываясь из кареты, едва они свернули на чистую улочку. — Это всё от местных колбасных. Они тут неплохую колбасу делают.

— Излишнее количество чеснока, — отвечает ему барон, — как раз говорит о том, что колбаса сия не так уж хороша.

— Это вы на паштетах своих да на трюфелях избаловались, — возражает оруженосец. — А я бы сейчас целый круг колбасы съел! С луком, да с простым постным хлебом и горчицей… И с кружечкой пива!

— Замолчите вы уже! — чуть недовольно говорит ему сеньор. Все хотели есть, так как обедали ещё до полудня, обедали в придорожной харчевне дурной едой, которой лучше не наедаться. А сейчас уже темнело. И колбасой из ещё распахнутых дверей какой-то колбасной и вправду пахло прекрасно.

— Давайте остановимся, я всё-таки куплю колбасы, пока ещё колбасник не закрылся, — настаивает оруженосец, а тут ему ещё и Гюнтер пособляет: — Господин, дома у нас еды нет, — он не знает, что в их доме проживает Грандезе со своей женой и семьёй, — а то Неймана и его людей кормить будет нечем.

И генерал соглашается и велит остановить карету. И фон Готт с Гюнтером, получив талер, идут по лавкам и вскоре возвращаются с целым мешком еды, от которого прекрасно пахнет. Только после этого они едут уже до самого дома.

И это хорошо, что они купили еды. Хоть Грандезе и его жена ждали гостей, но не знали, что их будет столько. Волков, фон Готт, Гюнтер, два кучера, да ещё Нейман и четыре человека с ним.

А когда приехали, уже было темно. Так барон велел карету во дворе своего дома не ставить, а оставлять её в конюшнях съемных. Кучерам дома есть, но ночевать там. Там же он решил держать и телегу, в которой приехал Нейман с своими людьми. А Луиджи и людям своим велел лишнего света не жечь, а ставни на окнах не раскрывать, чтобы соседи не знали, что в дом столько людей прибыло. А то, что купили еды, так с этим угадали ещё и потому, что жена Грандезе была не больно-то хорошей кухаркой, и в дальнейшем барон готовку своей еды доверял лишь Гюнтеру.

Но не есть они сюда приехали, и он, кое-как поужинав, звал к себе фон Готта, Неймана, Биккеля и Грандезе и сел с ними говорить. Жена Грандезе, уже на правах хозяйки, сходила в погреб и вынесла мужчинам вина, выпив глоток которого, Луиджи говорит:

— У сеньора есть вкус к винам, — сказал он это на ламбрийском, и когда Волков ему на это кивнул, он продолжил: — Я пользуюсь вашим погребом, сеньор, вы уж не взыщите, но хорошее вино тут неимоверно дорого.

— Я знаю, то столица, тут всё дорого, — так же на ламбрийском отвечал ему генерал. — Пользуйся, мне не жалко, если человек делает своё дело.

— Я стараюсь, сеньор. И всё вам сейчас расскажу, — дальше он переходит на язык, понятный всем. — О Маленах я всё узнал, одних лишь слухов хватило, — начал Луиджи. — Злые и бедные. У меня на родине я таких много повидал. Я был у дома высокопоставленного лица, когда эти господа приехали, они приехали в двух старых каретах, я ещё подумал: как это старьё не развалилось в пути. Они пошли к графу, и граф их сразу принял…

— Откуда ты это знаешь? — интересуется Волков.

— Я ношу туда на кухню яйца и уже завёл там товарищей, готовых поболтать немного, — сообщает ему Луиджи.

— Яйца? А откуда у тебя яйца? — продолжает спрашивать барон.

— Каждое утро к рассвету я хожу к западным воротам, они как раз ближе всего отсюда, и как только стража их открывает, там рядом с воротами есть рынок, на рынке я каждое утро покупаю корзинку яиц. Несу их в дом графа, и повар покупает их у меня, — объясняет ловкач.

— Почему же он покупает их у тебя?

— Я прошу самую низкую цену, я продаю их в убыток.

— Каждый день убыток?

— Каждый день, полтора крейцера убытков ежедневно, но зато со мною болтает повар, всякий раз, когда у него есть время, а ещё и лакеи тоже не дураки поболтать. А привратника я два раза уже угощал вином в соседнем трактире, — рассказывает Луиджи. И усмехается. — Пришлось купить тележку, развожу всякую снедь с самого утра. Теперь я бакалейщик.

— А ты ловкач, братец! Вон как всё хитро придумал! — восклицает фон Готт и хлопает Грандезе по плечу. Он после ужина весел и готов посмеяться.

— Вожу товар хороший, всегда свежий, торгую без прибытка, почти в убыток, но зато вхожу во все дома, куда надо, — хвастается Луиджи.

«Ничего, тебе твои труды уже вперёд оплачены, так что поторгуешь и без прибытка». Волкова ничего не удивляет и не веселит, он приехал выполнить задуманное, выполнить тихо и уехать. И поэтому генерал переходит к делу:

— Хорошо; что дальше?

— Граф их принял, даже покормил, но крова им не дал, даром что родственники. Они поехали в «Герцог Леопольд».

— Что это? Где это? — сразу уточняет Волков.

— Поганый клоповник, и кухня дурная, вонь от неё стоит ещё издали, а сам трактир у собора Святого Иннокентия, что севернее дворца герцога, — сразу отвечает Луиджи. — Там даже и мне было бы жить дурно, что уж говорить о благородных сеньорах из известной фамилии.

— Экономят, значит, — замечает фон Готт с этакой барской надменностью. Он сам, конечно, ел всё лучшее, пил отличное вино и останавливался в лучших местах, что были у дорог, но всё то благодаря своему сеньору, который на людей своих денег не жалел. Но генерал не стал ему о том напоминать, а лишь взглянул с укоризной: помолчите вы уже! И все стали слушать Грандезе дальше.

— Я за господами этими уследить не мог, уж больно они проворные, больно много у них разных дел, меня на всё не хватает, тем более что они на каретах ездят, а я пеший, но знаю точно, что у епископа они были дважды, а вот герцог их не принял. Мало что родственники. А ещё они имеют сношения с тем человеком, о котором вы меня просили всё вызнать, — рассказывал Грандезе. — Тоже были у него не раз.

— Ты сказывал, что они по мою душу сюда явились, — напомнил ему генерал.

— Как есть по вашу, то мне дружок мой сказал: бранили вас на чём свет стоит. О том доподлинно знаю, дружок сам слышал, как прозывали вас, когда закуски господам подавал… — договаривать при всех, как именно Малены ругали барона, он не стал. И правильно сделал. — Но графу от них лишь изжога, так как герцогу скучно от всего этого. То сам граф сказывал. А ещё сказал, что курфюрст совсем о других делах сейчас грезит.

— И, значит, они подались к епископу?

— Так и есть, стали они ходить к епископу и к тому человеку, к бриганту, к которому вы велели приглядеться.

Ну, теперь уже не было смысла секретничать, и Волков произносит имя негодяя:

— К Гуту.

— Да, сеньор, к нему. Так всё и складывается, Малены — епископ — бандит Гуту.

«Вот и слагаемые нового злодейства! Знать бы ещё, что они задумали».

Впрочем, барон не для того сюда ехал, чтобы выведывать планы, он приехал вырвать у Маленов из пасти опасный клык.

— Расскажи-ка мне про него, — говорит он.

— Дом у него на улице Вальдшнепов, дом хороший, большой, каменный забор с улицы, конюшня на шесть лошадей, двор; в самом доме не был, но двор и дом ухожены и чисты, — рассказывает Луиджи. — Явно человек не бедствует, одет всегда богато… При оружии…

— При каком? — первый раз за весь разговор интересуется капитан Нейман.

— Всегда при мече и кинжале, — сообщает Луиджи, — а у одного из его людей я видел пистолет.

— А людей при нём сколько? — теперь спрашивает фон Готт.

— Обычно один, но всего с ним в доме живёт двое. Но иной раз и двое ездят, — говорит ловкий человек.

— На чём они ездят? — продолжает расспрашивать его Нейман.

— Только верхом, — отвечает Луиджи. — Кареты у него нет… А вот кони есть, кони у него отличные.

— Верхом, — повторяет Волков. — Видно, молод и силён, раз каретой пренебрегает.

— Не молод, лет ему давно за тридцать, а что силён, так это верно — статен, высок, — соглашается Грандезе.

— Возможно, и кольчугу под одеждой носит, — предполагает генерал. И глядит после этого на Неймана. «Ну что, дружок, этот господин непрост будет. Это тебе не адвоката маленского вилами заколоть!».

А у того лицо спокойное и холодное. Кажется, ему всё одно: что адвоката маленского убивать, что бриганта вильбургского.

— И как же нам до такого красавца добраться, чтобы сделать всё тихо и быстро и желательно в ночь, чтобы потом из города под утро спокойно выехать? — интересуется барон. — Чтобы в лапы страже не попасть. Чтобы шуму не было, чтобы всё это до герцога не дошло.

— М-м… — тянет Грандезе. И отвечает не сразу. — Тут нужно думать.

— Жена у него есть? — снова задаёт вопрос Нейман.

— Живут при нём в доме две бабёнки, но поп с соседней церкви сказывал, что среди них нет его жены законной; одна вроде как ключница — та, что постарше, — и та, что помладше, как служанка, но обе… обе пригожие… Фрау Анна и фрау Мария, — тут Грандезе качает головой, — Больно хорошо одеты, чтобы быть прислугой, ручки у них чистые да нежные, хоть на базар и ходят иной раз. Но всё больше еду и всякое им привозят бакалейщики прямо в дом. В том числе и я. Зелень и масло, жир свиной они у меня покупают. Прачка к ним ходит. Так что…

— А ещё люди в доме есть? — продолжает Нейман. — Слуги какие-нибудь. Повар, кухарка.

— Двое, один конюх и один лакей, что ли… — вспоминает Луиджи. — А готовят, видно, женщины. А больше, кажется, никаких слуг у него нет. Как и детей, да… Детей точно нет.

— Ну понятно, — резюмирует капитан. — Получается, полон дом всяких людей.

— Да. Два слуги, две женщины, и ещё два его товарища или подручных, — подсчитывает Грандезе.

— А церковь? Он ходит к причастию?

— Один раз я его видел в церкви, — говорит Грандезе. — И ещё один раз возле храма с одним из его людей… Больше вроде и нет.

И после этого Нейман и говорит:

— Надо осмотреть дом, улицу и забор — что там да как…

С этим все соглашаются, но разговор длится ещё некоторое время, прежде чем они расходятся спать.

Едва рассвело, сразу после завтрака, барон, Нейман, фон Готт и Биккель сели в карету и поехали на улицу Вальдшнепов, а там уже был и Луиджи со своей тележкой. Он как раз стоял у высокого забора, торгуя прямо с колёс. А над забором вторым этажом высился добротный каменный дом с хорошей черепичной крышей и ставнями на окнах. Ставни, правда, были распахнуты навстречу уже не жгучему утреннему солнцу осени.

«Хороший дом, — дом, что герцог жаловал своему генералу за заслуги, был вдвое меньше этого. — И забор хороший. Такой без лестницы не перелезть!».

Не один он подумал о лестнице.

— Лестница будет нужна, — замечает Нейман.

— Думаете дом штурмом брать? — уже по тону генерала все понимают, что он против подобной идеи.

— Штурм? Да зачем же? — капитан начинает объяснять свой замысел. — Перелезем через забор, как будто воры, кони у него хорошие, так вот мы за ними, он выскочит, подумает, что простые конокрады, тут уже его и бить.

— С оружием выскочит, — замечает фон Готт. — С людьми.

— И пусть, зато выбегут они без доспеха, — продолжает Нейман, — со светом, а мы из темноты копьями работать станем, их переколем всех. Вот и всё.

В общем-то план был… ну, не самый плохой. Но генерал сомневается.

— Как начнётся, так женщины крик поднимут, — раздумывает он. — А тут вон они… — карета как раз проезжает рогатки, которыми стража перегораживает улицу на ночь. — Стражники рядом. А если они ещё пальбу откроют… Стража набежит — что делать будете? И стражу копьями колоть возьмётесь?

— Ну, коли надо будет… — продолжает Нейман с холодной беспечностью.

В этом генерал не сомневается, сам капитан насчёт этого не промах, и людей таких же подобрал… Переколют городских пузанов вместе с их корпоралом, те и закричать сильно не успеют. Вот только Волкову всё это не нужно. Не нужно!

«Побить городскую стражу? Ночью? В Вильбурге? Утром стража приворотная просто ворота не откроет, искать по городу начнут. Даже если получится спуститься со стены где-то в тихом месте и уйти, ничего хорошего не будет… Герцог после такого просто взбесится! А граф Вильбург вместе с бургомистром землю носом начнут рыть, чтобы выяснить, кто всё то устроил. Нет, — тут он даже качает головой для убедительности. — Точно нет!».

И тогда Биккель говорит:

— Мне бы только коня хорошего и два пистолета, я, пусть даже днём, подъеду к нему, как он на улице будет, да и решу дело. Если даже он будет и не один. А потом сразу к ближайшим воротам и вон из города.

«Хороший он малый, этот Биккель, проявить себя желает, да только молод ещё; мысль у него живая, но больно рискованно всё, ненадёжно».

Об этом оруженосцу и Нейман говорит:

— На одни пистолеты полагаться нельзя. Можно не убить, а то и вовсе промахнуться. И лишь его раззадорить. И одному никак нельзя. Вдруг что не так, так кто тебе подсобит? А ещё, коли не выйдет, так ты его и предупредишь, он на будущее лишь осторожнее станет. Нет, бить надобно наверняка, чтобы второй раз дело не начинать. Работать надо оружием белым, чтобы всё с первого раза устроить.

— Тогда вдвоём на двух конях поехать, каждому по два пистолета, — упорствует Биккель. — Фон Готт, возьметесь?

— Возьмусь! — сразу отвечает тот. — А что там? Постреляем, да на рысях до ближайших ворот и из города вон!

— На рысях… — повторяет за ним генерал с заметным скепсисом. — В городе-то?! А дорогу не сразу сыщете? Ошибётесь? А налетите на кого, заденете кого, или конь поскользнётся на мостовой, ударитесь оземь, переломаетесь, и сразу к стражникам в руки, — он смотрит на оруженосца. — Думаете, вас никто тут не знает? Узнают, будьте уверены. И в суд поволокут. И как мне потом вас, таких лихих, от плахи спасать, не расскажете ли? Сколько то будет для меня стоить?

И после в карете стало тихо, уже никто ему ничего не предлагал. А с улицы Вальдшнепов они тем временем уехали. И больше мыслей ни у кого не возникало, а посему теперь затея Неймана с конокрадством ему не казалась уже такой неосуществимой. Во всяком случае то будет ночью, закричат бабы — так, может, их не сразу услышат, а может, стражников там не будет, или они не сразу на крики кинутся. И тогда барон просит:

— Нейман, так что вы там придумали? Расскажите ещё раз.

— Оружие надо купить, лестницу… — начал капитан. И снова рассказал, как он видит всё дело.

Генерал и все остальные выслушали его, и генерал сказал:

— Купите две лестницы и оружия столько, сколько нужно, денег на то не жалейте, но оружие покупайте самое простое, чтобы не жалко было его тут же бросить, — Нейман кивает: понял, а Волков продолжает: — А ещё купите конька простенького и седло.

На том они вернулись в дом, там генерал выдал капитану деньги, и тот с двумя своими людьми ушёл за покупками.

Весь оставшийся день барон и его люди провели в доме, Гюнтер и супруга Грандезе готовили обед и ужин. Барон ничего не делал, читал да валялся. Хорошо, что жара уже прошла, дома было уютно, как раз и не жарко уже, и ещё печь топить нет нужды. А после ужина снова собрались на совет, пока без Грандезе, так как тот ещё не вернулся. И снова поначалу слушали Неймана, капитан ещё раз рассказал про то, как надобно всё сделать. А тут и Луиджи вернулся. Жена принесла ему еду и графинчик вина, и он стал есть, пить и рассказывать. И рассказал следующее.

— У Гуту были два человека, я до этого их при нём ни разу не видел, до вечера ещё пришли и сидели долго. Вино пили и говорили. Люди по виду ремесла воинского. Оба верхом приехали, оба при оружии. Но то не простые солдаты. Кони у обоих хорошие. Одежда, мечи с дорогими гардами. Но перед тем он куда-то уезжал с одним из своих людей. И до обеда пропадал где-то.

— Где, не знаешь? — уточняет генерал.

— Нет. Но мог с Маленами встречаться, они ещё из Вильбурга не уехали; а может, ещё где был, — продолжал Грандезе. — Но вот эти двое, что у него были вечером… Они, сеньор, больно мне не нравятся. Вид у них такой… — он не договаривает.

— И какой? — уточняет тогда Нейман.

Тут Грандезе перестаёт есть и говорит ему:

— Такой, как у вас.

«Неужели дело решено, деньги найдены, и теперь Гуту собирает офицеров для него?».

Это были неприятные новости. И теперь так всё складывалось, что кроме задумки Неймана, у него ничего больше и не было. Тем не менее генерал решил не торопиться и в эту ночь не начинать.

«Один день вряд ли что решит. А оглядеться там повнимательнее не помешает! Всех потом расставить, всё продумать, всем всё объяснить — так на то время нужно. В следующую ночь всё и порешим».

— Завтра ещё раз съездим к дому Гуту, ещё раз всё осмотрим, а уж под рассвет и приступим.

И этому никто возражать не стал. Все пошли спать, и вскоре в доме всё затихло, а вот как раз ему самому и не спалось. До полуночи провалялся. И сна ни в одном глазу. Мысли о будущем деле не давали покоя, и тогда он встал и просил у Гюнтера сонного снадобья. И пока тот разводил ему порошок, барон услыхал внизу разговоры тихие и шаги… И позвякивание шпор.

«И кто же это там в ночи бродит? И куда этот кто-то собирается?».

Он спускается без лампы по лестнице, стараясь не топать на ступенях, и приходит вниз к двери, а там один человек из людей Неймана и… его любимый оруженосец фон Готт. Причём человек почти раздет и держит лампу, а фон Готт уже одет, вся его новая одежда на нём, и сапоги, и берет. Он при мече и кинжале. Плащ перекинут через руку.

Волков является для обоих неожиданно, они быстро поворачиваются к нему, а он подходит к солдату, что держит лампу, и, не обращая внимания на оруженосца, спрашивает:

— И что же у вас тут происходит?

И тот, чуть волнуясь, поясняет:

— Я нынче на страже, господин генерал, а господин фон Готт просили запереть за ним дверь и ворота.

Теперь генерал обращается к молодому человеку:

— О! Благородный сеньор решил пройтись по ночной столице?

— Что-то не спится, — бурчит оруженосец. — Сон не приходит…

— Меланхолия, разлив чёрной желчи в юношеском чреве, — понимающе кивает Волков, — такое случается с изысканными молодыми людьми… — и он тут же добавляет уже со злостью: — Да только при чём тут вы? Вы же можете спать сидя в седле, даже в луже уснёте, как обожравшийся хряк. Куда вы собрались?

— Прогуляться… — отвечает оруженосец.

— Прогуляться! На больших улицах рогатки ночные, стража. Открыты теперь только самые дурные кабаки, да разве что во дворце пьянствует какая-нибудь придворная сволочь; так в сам дворец не попасть, куда же вы намеревались отправиться?

— Ох, какой же вы бываете дотошный, — фон Готт морщится и небрежно кидает свой плащ на лавку. Снимает берет.

«К бабе никак намылился…»

— Вы к Клементине решили отправиться?

— Да что вам за дело? — разочарованно отвечает молодой человек. — Я уже никуда не собираюсь!

— Что, уже расхотелось прогуливаться?

— Ах, оставьте меня!

Впрочем, барон был бы не против, если бы его оруженосец поддерживал с девой хорошие отношения, но не сейчас же!

— Оставьте меня, — едко повторяет за ним генерал. — Сейчас заявитесь к ней, а у неё в постели какой-нибудь хлыщ из высокородных, затеете с ним свару, и хорошо, ежели он вас зарежет…

— Это мы ещё посмотрим! — успевает вставить фон Готт.

Но Волков не обращает на эту реплику внимания и продолжает:

— … а если вы его? Мне же потом хлопот будет…

— Да нет у неё никого сейчас! — восклицает молодой человек.

— Блажен кто верует… Дурень!

— Я не собираюсь вам ничего доказывать! Увольте, — кажется, фон Готт обижается на своего сеньора.

— Я ставни не открываю при зажжённой лампе, чтобы кто с улицы не увидел, люди наши носа на улицу не показывают без нужды, а он собирается совершать ночные променады по любовницам! И завязывать драки с соперниками, такими же, как и он сам, понукаемыми похотью дураками, — генерал вздыхает и поворачивается к лестнице. И уже с лестницы говорит беззлобно: — Завтра днём будут хлопоты, а ночью важная работа, которую надобно сделать так, чтобы переделывать не пришлось. Так что идите спать, болван!

⠀⠀